Стефани Вробель – Милая Роуз Голд (страница 8)
Я потянулась к третьему маффину и бросила взгляд на Винни. К моему удивлению, он сидел, подавшись вперед, и смотрел на меня округлившимися глазами. Я положила в рот еще несколько крошек, начиная нервничать. Репортер не сводил глаз с моей руки, которой я прикрывала рот, пока жевала.
Винни нахмурился, все еще глядя на мой рот.
– А что ваш отец? У вас его не было, верно? Журналисты, освещавшие процесс, писали, что он умер, когда вы были совсем маленькой.
Впервые за очень долгое время (не помню, когда в последний раз такое было) я убрала руку от лица, прежде чем заговорить. Я перестала прятать зубы от Винни. Тот придвинулся ближе и поморщился, однако на его лице появился интерес. Все внимание журналиста теперь было приковано ко мне.
– Он умер еще до моего рождения, – сказала я.
– От чего?
– От рака, – соврала я.
На минуту меня охватило чувство вины, но сказать правду было слишком стыдно. Удивительно, как быстро эта ложь сорвалась у меня с языка и как легко Винни в нее поверил. Раньше я удивлялась тому, как мама умудрялась столько лет врать и не путаться. Но оказалось, что лгать намного проще, чем говорить правду.
Винни склонил голову, как будто в молитве за моего умершего отца. «Не верь кресту у него на шее, – прошептал мамин голос. – Этот хорек ни разу в жизни не молился». Винни снова поднял голову и открыл диктофон на телефоне.
– Не против, если я включу запись?
Я кивнула, и он нажал на кнопку. Я улыбнулась во весь рот. Винни слегка вздрогнул, но даже не попытался спрятать свой заинтересованный взгляд. У меня на щеках выступил румянец стыда, но это ничего. Зато я все-таки получу деньги, которые смогу потратить на зубы.
– А родственники с его стороны? – спросил Винни. – Вы с ними не знакомы?
Я покачала головой.
– Итак, ваша мама говорит всем, что вы больны, и ни вы, ни доктора – никто не ставит ее слова под сомнение. Вы все время ходите по врачам. А что дома? Как проходила ваша жизнь?
Я вгрызлась в третий маффин, выставляя напоказ зубы.
– Она забрала меня из школы в первом классе после того, как меня обидел один мальчишка. Сказала, что на домашнем обучении мне будет проще. До шестнадцати лет я почти все время проводила только с ней.
– Как она это объясняла?
– Говорила, что здоровье не позволяет мне общаться с другими детьми. Слабый иммунитет не сможет защитить меня от чужих микробов. Она все время пугала меня этим хромосомным дефектом. Я слишком боялась своей болезни, чтобы спорить с матерью. Поэтому просто сидела в своем инвалидном кресле, как образцовый пациент, пока она брила мне голову.
– Но не все же время вы сидели дома? – спросил Винни.
– Мы выходили из дома на прием к врачу, по делам и в гости к соседям, – ответила я. – До маминого ареста все вокруг считали ее святой. Она участвовала во всех благотворительных сборах продуктов, в субботниках у дороги и в лотереях. И все это при том, что дома у нее больная дочь. «Эта Пэтти просто невероятная», – говорили все. А ей именно этого и хотелось – чтобы они ее хвалили.
Винни задумался:
– Вы сказали, что почти ни с кем не общались до шестнадцати лет. Что тогда изменилось?
Я улыбнулась:
– Мы провели интернет.
Рассказывая Винни о том, как мне удалось остановить маму, я почему-то решила не упоминать Фила. Однажды в нашем чате я написала, что брокколи, индейка и картошка напоминают мне кленовый сироп, смешанный со сладкой ватой. Фил был первым, кто сказал мне, что ни у одного из этих продуктов не может быть приторного вкуса. Я описала странную горечь, которая оставалась в горле и на языке после маминой еды. Эта горечь жгла меня изнутри, чтобы я ни делала. Приторно-горький вкус ничем было не перебить: ни полосканием, ни жвачкой, ни водой, ни другими продуктами.
«Странно, что тебя никогда не тошнит от еды в больницах. Только от маминой», – заметил тогда Фил.
Этот момент сохранился в моей памяти в мельчайших деталях, словно сцена, застывшая в снежном шаре. Мне было шестнадцать. Я сидела за столом в маминой спальне, где она решила поставить компьютер. Дело было глубоко ночью. Только тогда я осмеливалась зайти в чат пообщаться с Филом. Мама спала на кровати в двух шагах от меня и громко храпела.
Я уставилась на экран компьютера. Пальцы застыли над клавиатурой.
«Мне пора ложиться, – написала я Филу. – Спасибо, что выслушал».
Я вышла из чата и остаток ночи провела, переходя по ссылкам и по крупицам собирая информацию. Солнце уже поднималось, когда я нашла ее – фотографию маленькой коричневой бутылочки с белой крышкой и синими буквами. Однажды я видела такую, когда раскладывала вещи по местам после стирки.
Задержав дыхание, я крохотными шажками подкралась к маминому комоду и осторожно, сантиметр за сантиметром, выдвинула ящик с носками. В глубине его лежала та самая коричневая бутылочка. На ней синими буквами было написано: «Сироп ипекакуаны».
Я поспешила вернуться к компьютеру и просмотрела страницу в поисках деталей. Сироп ипекакуаны использовался, чтобы вызвать у детей и животных рвоту, когда они случайно проглатывали яд. Моя мама меня травила.
Я вдруг ощутила, как болезненно сжалось сердце. Рука не чувствовала мышку. Из-под меня словно выдернули кресло. Мне было страшно читать дальше. Внезапно меня окатило жаром, словно зловонное дыхание коснулось моей шеи.
Я резко обернулась, ожидая увидеть склонившуюся надо мной маму. Что бы я ей сказала? Но нет, мне почудилось. Она все так же лежала на кровати. Стеганое одеяло приподнималось и опускалось с каждым вдохом и выдохом. Даже во сне мама оставалась спокойной и уверенной в себе. Бессонница ее не тревожила. Я еще почитала, пока хватало смелости, а потом очистила историю поиска.
В то утро я легла в постель, не представляя, что делать дальше. Я выяснила, что мама добавляла мне в еду ипекакуану, но до меня все еще не дошло, что у меня нет никаких аллергий и проблем с пищеварением. Мне потребовалось еще шесть месяцев, чтобы понять, что, похоже, пищевой зонд мне не нужен. Постепенно я собрала по кусочкам весь пазл и осознала, что мама лгала мне во всем. Проблемы со зрением, хромосомный дефект – все это было ложью.
Выслушав меня, Винни сказал:
– Так, давайте сразу проясним этот вопрос: получается, на самом деле вы были полностью здоровы и проблема была только в том, что мать добавляла вам в еду сироп ипекакуаны? – В его голосе слышалось разочарование.
– Когда мне вообще давали еду, – заметила я. – Сироп объясняет рвоту. Все остальные симптомы были связаны с истощением.
– Но у вас же был пищевой зонд.
– После ареста мамы я выяснила, что она давала мне половину суточной нормы калорий.
Винни тихо присвистнул.
– Боюсь обидеть вас, но вынужден спросить… – Он помедлил. – Как вы могли этого не осознавать? В детстве – я еще понимаю, но у вас даже в пятнадцать лет не возникало подозрений?
Винни Кинг оказался мудаком. Мне резко захотелось вылить свой мерзкий кофе ему на колени. Я уже успела наслушаться таких комментариев: «Почему ты просто не встала с инвалидной коляски? Почему ты сама не готовила себе еду? Ты реально не знала, что изображаешь больную?» Все эти люди не спрашивали, а осуждали.
Я прищурилась, глядя на Винни.
– Мама не сочиняла мои симптомы. Меня все время тошнило. Меня действительно рвало от любой пищи, которую она ставила передо мной. У меня действительно очень сильно болела и кружилась голова. У меня никогда не было возможности самостоятельно готовить себе еду. Я была слишком слаба, а она – всегда на шаг впереди. Если ваша мама, ваши врачи и ваши соседи говорят, что вы больны, с чего бы вам в этом сомневаться? Мне действительно было плохо. А медицинская карта это подтверждала.
К десяти годам у меня были трубки в ушах, пищевой зонд, разваливающиеся зубы и лысая голова. Мне приходилось передвигаться в инвалидной коляске. У меня была аллергия почти на все существующие продукты. Я моталась по клиникам с подозрениями на рак, церебральные нарушения, туберкулез. Я сообщила Винни, что однажды мне чуть не провели катетеризацию сердца, – на самом деле это было не совсем так. Доктор отверг эту идею, как только мама ее озвучила. Но Винни уже слушал меня с неподдельным интересом.
Я сделала глубокий вдох и продолжила:
– Откуда мне было знать, что выпадение волос и затрудненное дыхание связаны с недоеданием? Откуда мне было знать, что все эти трубки в ушах и аллергии – просто выдумки, что моя мать лгала всем, когда я сама еще не умела говорить? – Я в тысячный раз подумала о ее предательстве и почувствовала, что глаза наполняются слезами, а голос теперь звучит на тон выше. – Есть вещи, которые ребенок просто не ставит под сомнение. Вот ваша мама, вот ваш папа. Вас зовут Винни. Вот это ваш день рождения. Когда вам исполнилось пятнадцать, вы разве начали спрашивать у родителей, правда ли это ваш день рождения?
Несколько слезинок скатилось по моим щекам. У меня не вышло создать крутой образ уверенного в себе человека, но эта версия меня была даже лучше. Такую меня Винни был готов слушать. Он состроил сочувственную гримасу, словно медсестра, которая только что воткнула в тебя иглу.
– Вы правы, прошу прощения. Я повел себя как скотина. Это похоже на стокгольмский синдром или какую-нибудь секту – людям со стороны не понять, что происходит внутри.