Стефани Вробель – Милая Роуз Голд (страница 58)
Я подумываю о том, чтобы устроиться на работу уборщицей или администратором в отель. Можно будет говорить по-английски с гостями – иногда приятно побеседовать, пусть и с незнакомым человеком. Я уже семь дней ни с кем не разговаривала. Мне не хочется уезжать отсюда, но интуиция настойчиво гонит меня вперед.
Где проще спрятаться – в большом городе или в маленьком? Очень большой город находится к востоку отсюда, в одиннадцати часах пути. Мне легко будет затеряться в толпе на улицах миллионника. Впрочем, там, наверное, копов больше. Если я выберу пыльный городишко, то вряд ли встречу много полицейских. Но там я буду сильно выделяться на фоне остальных жителей. Я постукиваю пальцами по рулю, стараясь не смотреть в глаза прохожим. Любой из них может охотиться за мной.
Я думала, что когда проверну свое дело, то буду абсолютно свободна. Я не понимала, что придется и дальше продумывать каждый свой шаг, и черт его знает, на сколько все это затянется. Вывернув с парковочного места, я решаю направиться к шоссе. Всегда можно вернуться, а пока не стоит нигде задерживаться надолго.
Такое ощущение, что всех волнует только ребенок. С Люком все в порядке. Он вернулся к папе и Ким. В каждую бутылочку я добавила всего несколько капель ипекакуаны. К необратимым последствиям это привести не могло. Я бы не стала убивать родного брата. Я же не сумасшедшая.
Украсть его оказалось очень легко. В сентябре я принялась тщательно следить за аккаунтами Софи в соцсетях. И вот в один прекрасный день – бах, готово – он пришел в этот мир. Все Гиллеспи поделились его фотографией из роддома: малыш здоров, мама здорова, бла-бла-бла. Я подождала несколько недель, потом поехала в Индиану в свой выходной и припарковала фургон на автовокзале. Потом прошла пару километров пешком до дома семейства Гиллеспи, дождалась, пока папа увезет детей в школу и сам отправится на работу, и стала прислушиваться. Многого можно добиться, если просто слушать.
Увидев, что Ким пошла на второй этаж, я пробралась в дом через заднюю дверь и спряталась в кладовке с сезонными украшениями, куда, по словам папы, никто никогда не заглядывает. Как только наверху зашумел душ, я скользнула в гостевую спальню, которая должна была стать моей комнатой. Ее снова превратили в детскую. На стенах, как и тогда, когда я здесь ночевала, были нарисованы дурацкие утята. А в детской кроватке спал он – месячный малыш. Я осторожно взяла его на руки, стараясь не потревожить сладкие сны о щеночках или о пожарных машинках. Малыш прижался ко мне, и меня переполнило чувство огромной любви.
– Я твоя старшая сестра, – шепнула я. – С тобой все будет в порядке.
Разумеется, подставить мою мать можно было бы, украв ребенка из родильного отделения или даже из парка. Но этот малыш позволил мне убить двух зайцев. Оба моих родителя заслуживали наказания за свою жестокость.
Эти два месяца дались мне нелегко. Приехав с Люком домой, я какое-то время с ума сходила от страха, мне казалось, что я совершила ошибку и теперь Гиллеспи меня поймают. Да, прошло уже два года с тех пор, как отец вышвырнул меня из своей жизни, и я не давала ему повода заподозрить, что я желаю его семье зла. Я не пыталась связаться с ними, а в тот день на футбольном поле лишь лепетала жалкие извинения. Однако я боялась, что оставила в доме отпечаток ботинка или еще какую-то улику, по которой меня смогут вычислить.
Вечером того дня, когда я забрала маму из тюрьмы, мне позвонил папа, и я чуть сознание не потеряла от паники. Но я зря волновалась. Он просто обзванивал весь список контактов и просил каждого быть повнимательнее: вдруг появится какая-то информация о его пропавшем малыше. Папа мямлил, ему явно было неловко, и я поняла, что он ни о чем не догадывается. Я с облегчением опустилась на пол и умудрилась сказать как раз то, что было нужно, как раз тогда, когда следовало это сделать. Я даже предложила приехать и помочь с поисками. Разумеется, он тут же отказался. Даже в трудную минуту папа не желал подпускать меня к своей семье. На следующее утро, когда мама спросила: «Это был отец Адама?», я даже не соврала, ответив «да».
Вы хоть представляете, как трудно притворяться матерью маленького ребенка? В сравнении с этим костюм беременной – в наше время на «Амазоне» можно купить что угодно – это так, ерунда. Мне приходилось прятать в спальне огромное количество детской смеси. Я даже пропускала эту жидкость через молокоотсос трижды в день, чтобы все выглядело так, будто им и впрямь пользуются. Ипекакуану я добавила только в самом конце. Если забыть об этой мелочи, в остальном я была образцовой матерью. В сравнении со мной Люк очень легко отделался.
Как же я скучаю по своему пирожочку. Он стал моим лучшим другом, единственным человеком в этой жизни, который никогда меня не бросал. В некотором смысле я могу понять свою мать. Отказаться от него было для меня сложнее всего на свете.
Я знала, что мне простят мою роль в похищении, только если я умру ради ребенка. Полиция меня разыскивает, но, подозреваю, никто особенно не надеется найти меня живой. Если меня поймают, общественность меня просто линчует. Меня осудят и заклеймят. Но мне необходим был ребенок, чтобы мамины мнимые издевательства выглядели реалистично. Взрослую женщину, которую травит родная мать, все сочтут дурой. Другое дело – беззащитный младенец.
Ничто так не возмущает толпу – и присяжных, – как жестокость по отношению к детям. Уж я-то знаю. Удачи, мамуля. Посмотрим, как ты будешь выкручиваться.
Я еду несколько часов. Меня восхищает обилие зелени, ее видно даже с шоссе. Горы всегда рядом, они нависают надо мной то с одной стороны, то с другой. Все это намного красивее, чем кукурузные поля. Я включаю радио. Играет Sweet Dreams[20] группы Eurythmics. Мама обожает эту песню. Интересно, где она сейчас. Я выключаю радио.
В конце концов я замечаю, что у меня заканчивается бензин, и сворачиваю с шоссе. Мне нужна заправка. Стоя на светофоре, я достаю свой одноразовый мобильник и пересматриваю видеозапись, на которой Мэри Стоун разговаривает с прессой. Я проматываю первые сорок секунд и нажимаю «Воспроизвести». Вот она стоит на возвышении и кричит в букет из микрофонов, заливаясь слезами. Миссис Стоун даже не догадывается, что любовь к драме сделала ее моей соучастницей.
– Я собственными ушами слышала, – восклицает Мэри, – как Пэтти Уоттс призналась в том, что травила и морила голодом Роуз Голд.
Я нажимаю на паузу и откидываюсь на спинку сиденья. Это видео я пересматриваю раз десять в день, не меньше. На светофоре загорается зеленый свет. Я жму на газ.
От моей матери требовалась такая малость – взять на себя ответственность за то, что испортила мне жизнь. Всего один раз сказать правду. Но мамочка упустила свой шанс. К тому же она меня недооценивала. Мама думала, что я не смогу, не посмею ее обмануть. Она так и не сумела забыть ту крошку Роуз Голд, которую воспитывала, – слабую, бесхребетную, беспомощную. Мама считала, что ее тупенькой дочурке не тягаться с таким хитрым стратегом, как она. Не смешите меня.
О, теперь-то она пытается наверстать упущенное, рассказывая каждому репортеру, который готов выслушать, что ее подставили, что это я все подстроила и теперь где-то прячусь. Но никто не хочет слушать лгунью, даже если она говорит правду.
Я сворачиваю на ветхую заправку и останавливаюсь возле бензоколонки. Наполнив бак, я захожу внутрь и оплачиваю бензин наличными. Потом я прохожу в глубь магазина и закрываюсь в туалете. Там снимаю парик и начинаю умываться над раковиной. Закончив с лицом, я мою подмышки, выворачиваю одежду наизнанку, чтобы не было видно пятен, и с минуту просто стою, обмахиваясь.
Мой взгляд скользит по отражению в зеркале и останавливается на волосах. Наконец-то они стали длинными, я всегда об этом мечтала. Кончики доходят мне до груди. Я перекидываю волосы через плечо и вдруг понимаю, на кого я стала похожа. Алекс Стоун. Несколько лет назад я бы все отдала, только бы стать ее точной копией. Но теперь я уже не хочу быть такой. Я не из тех, кто закатывает истерику из-за пары выпавших волосинок. Я намного сильнее Алекс.
Я выезжаю с заправки и останавливаюсь возле магазина. Всего несколько минут, и я нахожу как раз то, что нужно. Со своей покупкой я возвращаюсь в туалет на заправке. Если кассир и узнал меня, он ничем не выдал своего удивления. Заперев дверь, я достаю из сумки машинку для стрижки волос и принимаюсь за дело. Длинные русые пряди осыпаются на пол.
Я методично работаю машинкой, двигаясь по кругу. Ее жужжание переносит меня в маленькую ванную в нашем таунхаусе. Мне снова шесть лет, я сижу, скрестив ноги, с пеньюаром вокруг шеи, а мама бреет мне голову, то и дело напоминая о том, что мои волосы начнут выпадать клочьями, если не обрезать их под корень. Она обещает мне, что так я буду выглядеть лучше.
Впервые в жизни я сама приняла это решение. Я брею, брею, брею… Брею до тех пор, пока на голове не остается ни одного волоска. Теперь мои пряди лежат на полу таким плотным ковром, что я не вижу свои ступни. Пока, Алекс.
Я провожу руками по своей пушистой голове и широко улыбаюсь. Теперь, когда я снова начала есть, мое лицо понемногу округляется. Глаза уже не кажутся такими впалыми. Два ряда гнилых зубов поблескивают, скалясь на меня из зеркала. Я уже много месяцев не пытаюсь их прикрывать. Я сама не помню, почему так их стеснялась. Не такие уж они и ужасные. И пусть мои зубы кажутся хрупкими, на самом деле они достаточно крепкие. Я могу есть, держать язык за зубами и скрипеть ими от злости.