Стефани Вробель – Милая Роуз Голд (страница 15)

Дверь распахивается. Роуз Голд выскакивает на улицу, завернутая в полотенце и с мокрыми волосами.

– Что ты с ним сделала? – кричит она. Ее взгляд мечется по двору до тех пор, пока не находит Адама, которого я держу на руках.

– Мы все это время были здесь, – спокойно отвечаю я. – Адам начал шуметь, я не хотела, чтобы он мешал тебе мыться. Он только-только успокоился.

Роуз Голд продолжает вопить:

– Я думала, ты сбежала! – Ее глаза широко распахнуты, как у испуганной лошади. Кажется даже, что у нее вот-вот пойдет пена изо рта.

– Ш-ш, – говорю я, стремясь остановить ее истерику.

Услышав крики Роуз Голд, Адам снова начинает плакать. К моему удивлению, на глазах Роуз Голд тоже выступают слезы. Она вырывает у меня малыша и крепко прижимает к себе. Как бы у него что-нибудь не сломалось от таких объятий.

– Я просто хотела помочь, – оправдываюсь я, шокированная этой сценой. Неужели моя дочь не знает, что если бы я хотела украсть ее ребенка, то продумала бы все намного лучше. Мы, Уоттсы, всегда отличались вниманием к деталям.

Роуз Голд разворачивается и уходит с ребенком в дом. Она босая, острые лопатки торчат над полотенцем. Они напоминают мне Роуз Голд в детстве – больную Роуз Голд. Она захлопывает за собой дверь. Во дворе снова воцаряется тишина.

Я испытываю легкое чувство вины за то, что расстроила ее, но зато я узнала кое-что очень важное. Когда Роуз Голд приехала за мной вчера, я заметила в ней некоторое самодовольство, уверенность, которой раньше не было. Она привезла меня в этот дом, прекрасно зная, что здесь мне будет плохо. Решила вцепиться в уязвимое место? Что ж, слабости есть у всех. И теперь мне известна ее слабость.

Я возвращаюсь к двери, вхожу в дом и на цыпочках крадусь по коридору. Ее комната закрыта. Я прижимаюсь ухом к двери и напрягаю слух. Деревянные половицы скрипят под ногами Роуз Голд. Она успокаивает Адама, повторяя тихое «ш-ш». Он умолкает. Потом она произносит какую-то фразу. Первую половину я не слышу, потому что слова сказаны шепотом.

– … скоро. Обещаю. – Ее голос дрожит. – Прости.

Что скоро? Что произойдет? Наверное, она что-то задумала. Планирует издеваться надо мной в этом доме? Выгнать на улицу? Причинить мне вред физически? Роуз Голд слишком слаба для того, чтобы справиться со мной, и я с трудом могу представить, что она применит насилие, но, пожалуй, исключать ничего нельзя.

Я простояла у двери еще с минуту, но Роуз Голд больше ничего не сказала. Вдруг половицы перестают скрипеть, так что я решаю прокрасться в гостиную. Там я сажусь в кресло и начинаю думать. Когда я вышла на свободу, то протянула дочери оливковую ветвь, надеясь начать сначала. И вот как Роуз Голд мне ответила? Она не только отказывается брать на себя ответственность за свои поступки, но и рассчитывает проучить меня. Будь я послабее, сбежала бы, поджав хвост. Но нет, я не брошу свою дочь в такую трудную минуту. За всей этой злобой и коварными планами прячется молодая женщина, которой просто нужна мать. Пусть думает, что держит ситуацию под контролем. Она здесь не единственная Уоттс, и я тоже умею строить планы.

Как я уже сказала, теперь мне известно ее слабое место: Адам. Я дожидаюсь момента, когда дочь выйдет из комнаты. Через полчаса замок в хозяйской спальне щелкает. Роуз Голд идет на кухню, кладет бутылочку молока в холодильник, моет молокоотсос в раковине и убирает его в рюкзак.

– Извини, – шепчет она, выходя в гостиную. На ней брюки цвета хаки и темно-синяя рубашка с маленьким логотипом «Мира гаджетов», вышитым на груди. На плече у нее рюкзак со всем необходимым для сцеживания молока. Она ставит на пол детскую переноску, в которой лежит закутанный Адам. – Я что-то психанула.

– К материнству привыкать непросто, – говорю я с вымученной искренностью.

Роуз Голд не отвечает.

– Я рядом, милая, и готова помочь.

Я окидываю ее внимательным взглядом, ища подсказку. Даже сейчас, когда на ней рубашка с длинными рукавами и брюки, заметно, что она похудела. А тогда во дворе, завернутая в одно полотенце, моя дочь выглядела совсем осунувшейся. Я вспоминаю ее еженедельные визиты в тюрьму на протяжении последнего года. Она выглядела нормально, а потом, когда начал расти живот, еще больше располнела. Разумеется, некоторые матери после родов быстро теряют вес, набранный во время беременности, но я не ожидала, что Роуз Голд вернется к своей прежней форме. Такой худой она была в шестнадцать лет.

Подростком моя дочь была похожа на сутулый скелет с острыми коленками и локтями. Она перестала расти, достигнув полутора метров. Роуз Голд всегда мучительно стеснялась собственного тела. Тогда я пыталась убедить ее, что худоба – это модно. Я говорила, что миллионы девчонок готовы умереть за такое тело, как у нее, но она продолжала стыдиться себя. Ко всему прочему, грудь у нее была плоской, как доска. Роуз Голд застряла в теле ребенка.

Это все было до того, как у нее прошли аллергии на еду. До того, как удалили пищевой зонд. Раньше у ее худобы была причина – болезнь. Теперь моя дочь здорова. По крайней мере, так она мне сказала.

Звенит дверной звонок. Я тут же встаю, но Роуз Голд обгоняет меня и слегка приоткрывает дверь. По дому разносится наполненный теплотой голос Мэри Стоун.

– Как дела, милая? Хоть немного удается поспать? – Я скучаю по беспокойству и искренней заботе, которую, я уверена, сейчас выражает лицо Мэри. Раньше вся эта доброта была для меня. Когда у меня выдавались особенно тяжелые дни с Роуз Голд, Мэри приносила мне тарелку кексов или графин холодного чая. Мы садились и разговаривали часами.

– Я в порядке, – бормочет Роуз Голд.

Я поднимаю переноску и выхожу к двери.

– Малыш Адам у нас бойкий, – говорю я, открывая дверь шире.

Мэри Стоун ни капли не изменилась за пять лет: стрижка умной мамочки, скучное, но вызывающее доверие лицо, слишком много розового в одежде. Благослови ее Господь.

Глаза Мэри чуть не вылезают из орбит, а рот широко раскрывается при виде меня. Иногда она просто ходячее клише.

– Здравствуй, Мэри, – ласково говорю я. – Как же давно мы не виделись.

Я тянусь к ней, чтобы обнять, но Мэри отшатывается.

Она поворачивается к Роуз Голд и, теребя брошку в виде бабочки из страз, приколотую к блузе, спрашивает:

– Чья это была идея?

Моя дочь не смотрит ей в глаза.

– Моя. Маме было некуда идти.

Мэри прищуривается:

– Я знаю, куда ей пойти.

Несомненно, это самое агрессивное заявление из всех, что я когда-либо слышала от смиренной овечки Мэри Стоун. Видимо, не всегда любовь в разлуке крепнет.

– Я так скучала по тебе, Мэри, – принимаюсь лепетать я. – Все время о тебе вспоминала.

Мэри хватается за дверной косяк. Ее лицо багровеет, а костяшки пальцев белеют. Интересно, как сильно нужно хлопнуть дверью, чтобы оттяпать кому-нибудь палец? Мэри выхватывает у меня переноску и заглядывает внутрь, как будто боится, что я заглотила Адама целиком на завтрак. Пора купить себе черную остроконечную шляпу.

Мэри поворачивается к Роуз Голд:

– Может, зайдешь ко мне после работы? Обсудим новости…

Роуз Голд пожимает плечами, втянув голову и глядя в пол. При виде этой смиренной версии моей дочери я почти начинаю скучать по маньячке, которая орала на меня на заднем дворе полчаса назад.

– Я бы с удовольствием присоединилась, – встреваю я. – Нам тоже нужно столько всего обсудить!

– Я не желаю видеть тебя в своем доме, – отвечает Мэри. – Больше никогда.

Она сжимает переноску и спешит по подъездной дорожке к своей машине. Похоже, можно с уверенностью сказать, что меня в этом районе больше не любят.

Я шагаю за порог прямо в туманное и облачное утро. Мэри пристегивает переноску Адама к заднему сиденью. Мой взгляд привлекает движение на другой стороне улицы. В темном окне заброшенного дома стоят, уставившись на меня, три тени. Они не исчезли, даже когда увидели, что я их заметила. Один из трех силуэтов скрещивает руки на груди. В ответ я делаю то же самое, хотя волоски у меня на руках встают дыбом. Я бросаю взгляд на подъездную дорожку. Мэри уже уехала. Снова взглянув на заброшенный дом, я вижу, что фигуры тоже успели исчезнуть. Помотав головой, я возвращаюсь в дом и запираю за собой дверь.

Дочь смотрит на меня выжидающе.

– Репортеры умудрились ввести в заблуждение целый город. – Я пожимаю плечами.

– Люди могли бы и простить тебя, если бы ты перестала делать вид, что все в порядке, – замечает Роуз Голд.

– Милая, после пяти лет в тюрьме, куда тебя отправили за преступление, которого ты не совершала, хочется наверстать упущенное, – возражаю я. – Я не стану тратить время и строить из себя виноватую, когда это не так.

Роуз Голд на мгновение сжимает зубы, однако тут же расплывается в улыбке. Может, Мэри Стоун и способна на такое повестись, но от родной матери злость не скроешь.

– Мне пора на работу, – говорит Роуз Голд. – Вернусь около шести.

Захлопнув за собой дверь, она идет к гаражу. Из окна гостиной я вижу, как дверь открывается. Роуз Голд задним ходом выезжает на подъездную дорожку, затем останавливается и несколько секунд сидит, уставившись на меня. Я смотрю на нее. Она презрительно кривит губы. Это выражение я видела на ее лице всего один раз: двадцать второго августа две тысячи двенадцатого года, в день, когда она вышла давать против меня показания.