Стефани Перкинс – Анна и французский поцелуй (страница 14)
– Сейчас ты никого не оскорбляешь, кроме меня.
– А как насчет нее?
Я указываю на женщину средних лет в шортах цвета хаки и трикотажном топе со звездами и полосками. В поясной сумке у нее фотоаппарат. Она отчаянно спорит с мужчиной в панаме. Вероятно, с мужем.
– Как отвратительно.
– Я не про это. Неужели моя национальная принадлежность настолько же очевидна?
– Если учесть, что та тетка нацепила на себя американский флаг, я отважусь отрицательно ответить на твой вопрос. – Сент-Клэр прикусывает ноготь большого пальца. – Слушай. Кажется, я знаю, как решить твою проблему, но тебе придется подождать. Пообещай, что больше не станешь просить меня сравнивать тебя с пятидесятилетними тетками, и я обо всем позабочусь.
– Как? Позаботишься о чем? Сделаешь мне французский паспорт?
Парень фыркает:
– Я не говорил, что превращу тебя в француженку. – Я открываю рот, чтобы протестовать, но он тут же пресекает попытку: – По рукам?
– По рукам, – сконфуженно отвечаю я. Сюрпризы не моя стихия. – Надеюсь, это что-то хорошее.
– О, конечно.
Сент-Клэр выглядит таким самодовольным, что меня так и тянет сказать какую-нибудь пакость, и в этот момент я вдруг понимаю, что больше не вижу нашу школу.
Не могу поверить. Сент-Клэр полностью переключил мое внимание на себя. Некоторое время я еще жду появления болезненных симптомов, но ничего не происходит. Ноги готовы пуститься в пляс, а в животе порхают бабочки. Я счастлива, что наконец оказалась на воле!
– Итак, куда мы идем? – с энтузиазмом спрашиваю я. – К Сене? Я знаю, она где-то рядом. Посидим на берегу?
– Не скажу, – улыбается Сент-Клэр. – Просто идем.
Я покоряюсь. Да что со мной такое? Второй раз за минуту я позволяю этому парню управлять мной и держать в неизвестности.
– О! Ты должна это увидеть.
Он хватает меня за руку и тащит через улицу.
Водитель скутера рассерженно сигналит нам вслед, и я смеюсь:
– Постой, что…
И тут у меня перехватывает дыхание.
Мы стоим перед собором из соборов! Четыре толстые колонны поддерживают готический фасад, украшенный мощными статуями, окнами-розетками и причудливой резьбой. Тоненькая колокольня тянется к чернильному пространству ночного неба.
– Что это? – шепчу я. – Известное здание? Я о нем что-то знаю?
– Это моя церковь.
– Ты сюда ходишь? – Я удивлена: Сент-Клэр не похож на глубоковерующего человека.
– Нет.
Парень кивает на каменную табличку.
Я читаю:
– Сент-Этьен-дю-Мон. Ух ты! Святой Этьен.
Сент-Клэр улыбается:
– Я всегда испытывал некоторое чувство собственности по отношению к этому месту. Мама приводила меня сюда, когда я был еще совсем маленьким. Мы брали с собой ланч и ели прямо здесь, на ступенях. Иногда она брала альбом, рисовала голубей и такси.
– Твоя мать – иконописец?
– Нет, художница. Ее работа висит в нью-йоркском Музее современного искусства.
Парень говорит об этом с такой гордостью, что я поневоле вспоминаю слова Мередит о том, что Сент-Клэр восхищается Джошем за его исключительный художественный дар. И что отец Сент-Клэра владеет двумя картинными галереями. А еще Сент-Клэр будет ходить на уроки живописи в этом семестре. Я громко спрашиваю, уж не художник ли он сам.
Этьен пожимает плечами:
– Не совсем. Хотел бы я им быть. От мамы я унаследовал только художественное чутье, но не талант. Джош рисует намного лучше. Да и Рашми, если уж быть честным.
– Вы, наверное, очень близки с ней? С твоей мамой?
– Я ее люблю, – без тени подросткового смущения говорит парень.
Мы стоим перед воротами собора и смотрим наверх – все выше, выше и выше. Я вспоминаю, как мама каждый вечер садится за компьютер и заносит туда данные о каймановых черепахах. Только в Атланте сейчас еще не вечер. Возможно, в данный момент она затаривается в продуктовом магазине. Или едет на реку Чаттахучи. А может, смотрит «Империя наносит ответный удар» вместе с Шоном. Я понятия не имею, чем она занимается, и это меня тревожит.
Наконец Сент-Клэр нарушает тишину:
– Пора идти. Ты еще столько всего не видела.
Чем дальше мы углубляемся в центр города, тем больше вокруг народу. Сент-Клэр рассказывает, что его мама готовит на обед шоколадные блинчики, а на завтрак – кастрюлю пасты с тунцом. Что все комнаты в квартире она выкрасила в разные цвета радуги. Что она коллекционирует письма, где ее имя написано с ошибкой. И ничего не говорит об отце.
Мы проходим мимо очередного огромного строения, напоминающего развалины средневекового замка.
– Боже, здесь история просто повсюду, – восхищаюсь я. – Что это за место? Мы можем войти?
– Это музей, конечно, можем. Но не сегодня. Подозреваю, он закрыт.
– О да, понятно, – стараясь скрыть разочарование, вздыхаю я.
Сент-Клэр удивлен:
– Ты в школе всего одну неделю. У нас впереди еще целая вечность, чтобы посетить этот музей.
Скоро мы оказываемся в крайне популярном у туристов районе. Людей здесь еще больше, чем в окрестностях школы. Повсюду шумные рестораны, магазины и отели. Уличные продавцы кричат на английском: «Кускус! Хотите кускус?», а дороги настолько узкие, что автомобиль не проедет. Мы идем по улице, протискиваясь сквозь толпу, словно на карнавале.
– Где мы?
Хотелось бы мне задавать поменьше вопросов.
– Между рю Сен-Мишель и рю Сен-Жак.
Я отвечаю вопросительным взглядом.
– Рю означает «улица». Мы все еще в Латинском квартале.
– До сих пор? Но мы шли…
– Десять – пятнадцать минут? – поддразнивает Сент-Клэр.
Хм… Очевидно, лондонцы или парижане, кем бы Этьен там себя ни считал, не особенно ценят радость обладания автомобилем. А я вот скучаю по своей малышке, хотя у нее барахлит двигатель. И нет кондиционера. И сломано радио. Я делюсь этими мыслями с Сент-Клэром, чем вызываю у него улыбку.
– Ты все равно не смогла бы на ней ездить. Во Франции можно водить только с восемнадцати лет.
– Тогда мог бы ты сесть за руль, – говорю я.
– Нет, не мог бы.
– Ты же говорил, будто у тебя день рождения! Так я и знала. Ты соврал, и никто…
– Я другое имел в виду, – смеется Сент-Клер. – Я не умею водить.
– Серьезно? – Я не могу удержаться от коварной ухмылки. – Хочешь сказать, на свете существует то, что я умею делать, а ты нет?
Сент-Клэр усмехается в ответ: