Стефани Меррит – Ересь (страница 14)

— Ну да, таково официальное объяснение, — скривился Ковердейл. — Однако дело в том, что наш колледж обладает множеством прекрасных зданий и участками плодородной земли в графстве Оксфорд, и теперь вся эта недвижимость передана в аренду приспешникам Лестера на самых выгодных условиях, не так ли, мастер казначей?

— Джеймс, опомнись! — почти вскрикнул Слайхерст. — Доктор Бруно — тоже из числа друзей графа Лестера.

— Я даже не знаком с ним, — поспешно отрекся я. — Я лишь путешествую вместе с его племянником.

— Так или иначе, — неудержимо несся вперед Ковердейл, — колледж понес существенные финансовые потери, и теперь, чтобы свести концы с концами, нам приходится принимать легионы так называемых коммонеров — платных студентов, не имеющих ни таланта, ни даже склонности к науке. Они носятся по городу, играют в карты, соблазняют женщин и только подрывают репутацию университета.

— Вряд ли стоит беседовать на такие темы за ужином. — В голосе Слайхерста слышался с трудом сдерживаемый гнев; он даже рукой по столу хлопнул — негромко, но вполне выразительно. — Аренда особняков и земли была оформлена по всем правилам, что же касается университетской казны, это уж никак не может интересовать нашего гостя. Вынужден просить вас, джентльмены, проявить деликатность.

Соседи Слайхерста, пристыженные, уставились глазами в стол, и повисло неловкое молчание.

— Доктор Ковердейл, — обернулся я к проктору, изобразив на лице дипломатическую улыбку. — Вы начали рассказ о суде над Эдмундом Алленом. Прошу вас, завершите его.

Ковердейл обменялся взглядом со Слайхерстом — смысла этого немого разговора я понять не мог.

— Я всего лишь сказал, что свидетельство Мерсера против Аллена тем убедительнее подействовало на судей, что Мерсер пользовался доверием Аллена. Ректору понадобилась помощь Мерсера на суде, а в благодарность он отдал ему должность Аллена.

— Должность, которую следовало передать вам, — подыграл я.

Приложив пухлую ладонь к груди, Ковердейл довольно неубедительно изобразил воплощенную невинность и скромность.

— Не о себе я пекусь, когда вопию о несправедливости, доктор Бруно, — напыщенно заговорил он. — Традиция нарушена, вот что больно. Университет наш крепок традицией, а если некоторые люди возомнят, будто не обязаны считаться с ней, ибо высокие покровители и личные связи становятся теперь более весомыми, рухнут скрепы нашей общины.

— Многие из нас любили Эдмунда. — Годвин, сокрушаясь о друге, был искренен.

Разговор наш прервался, и мы погрузились в печальное молчание. И тем громче прозвучал взрыв смеха с другого конца стола, где болтали София, Роджер и Флорио.

— Изгнание кажется мне слишком жестокой карой за владение двумя-тремя запрещенными книгами, — вздохнул я, накладывая себе говядины с луком.

— Ему еще повезло: кишки остались целы. Подумаешь, изгнание, — бесстрастно возразил мне Слайхерст. — Другие и за меньшие проступки платили куда более высокую цену. Уж вам-то, доктор Бруно, должно быть известно, что ересь — самый тяжкий грех и против Бога, и против закона. — Слайхерст внимательно и недобро уставился на меня.

— И не только за книги он пострадал, — конфиденциально добавил Годвин. — Подозревали, что Эдмунд получал и передавал послания от своего кузена Уильяма Аллена из английской семинарии в Реймс. Его отвезли в Лондон и допросили под пыткой, но он ни в чем не признался, и дело закончилось изгнанием. Спасибо хоть не казнью. Бедный Эдмунд. — Он печально покачал головой и осушил свой бокал.

— Сегодня я видел его сына, — вставил я.

Ковердейл в очередной раз закатил глаза.

— Могу только посочувствовать, — проворчал он. — Небось просил вас представить ко двору прошение о помиловании отца? — Не дожидаясь моего ответа, Ковердейл сердито прищелкнул языком и продолжал: — Не следовало оставлять мальчишку в колледже, раз уж его отец был уличен. Томас Аллен опасен, он придерживается ложных убеждений. Попомните мое слово! Не удалось мне убедить ректора, слишком он был снисходителен к этому юнцу.

Лихо же пришлось бедному юноше, подумал я, если обращение с ним ректора считают образцом мягкосердечия.

— И вновь вынужден напомнить вам, что наш уважаемый гость не затем проделал столь долгий путь, чтобы слушать наши споры по делам, касающимся исключительно колледжа. — Голос Слайхерста был гладок и холоден как лед. Заправив за ухо прядь волос, он обернулся ко мне, вместо улыбки выставив напоказ зубы: — Поведайте нам о своих странствиях по Европе, доктор Бруно. Вы ведь читали лекции в знаменитейших академиях на континенте. Можно сравнить с ними Оксфорд?

Я ответил на его оскал столь же неискренней улыбкой и, пока мы доедали второе блюдо, а затем миндальный крем и фруктовое желе, повествовал о своих странствиях, тщательно избегая «политических» вопросов и тонко льстя моим новым знакомцам. Я говорил именно то, чего от меня ожидали: мол, ни один европейский университет не сравнится с профессурой Оксфорда в учености и мудрости.

— Долго ли предполагаете пробыть у нас, доктор Бруно? — благосклонно осведомился Ковердейл, откидываясь на спинку стула и вытирая губы.

Слуги тем временем убирали посуду.

— Насколько мне известно, пфальцграф, в свите которого я состою, намеревается остановиться здесь на неделю, — ответил я.

— В таком случае надеюсь на ваше присутствие в церкви колледжа. Ректор читает весьма ученые проповеди по «Событиям и памятникам» Джона Фокса. Вам знаком этот труд?

— «Книга мучеников»?[9] Разумеется, — ответил я; мне показалось, меня прощупывают. — Многие высоко ценят этот вдохновенный труд.

— Вряд ли мы можем принять это как искреннюю дань восхищения. — Слайхерст насмешливо переводил взгляд с меня на своих коллег. — Не доводилось мне встречать католика, который бы искренне восхищался жуткой повестью Фокса о том, что творили с протестантами.

— Но ведь там приводится множество примеров из первых веков от Рождества Христова, когда христиане принимали мученическую смерть от рук язычников? То было прежде, чем мы начали преследовать друг друга, — возразил я. — И уж тех-то мучеников чтят все христиане, независимо от нынешних разногласий. Их страдания напоминают нам о временах христианского единства.

— Фокс вовсе не ставил перед собой такую задачу, — завел было Слайхерст, но тут решительно вмешался Ковердейл:

— Хорошо сказано, Бруно! Верующие всегда претерпевали ради Христа, но лишь Он один знает, кто воссядет рядом с Ним в день Страшного Суда.

— Впервые слышу, чтобы ты призывал к терпимости, Джеймс. — Глазки Слайхерста сузились пуще прежнего, но Ковердейл даже не ответил на этот вызов.

— Вина, еще вина, эй! — завопил он и захлопал в ладоши, призывая мальчика-слугу. Я отказался от очередного бокала, поскольку собирался перед сном еще заняться подготовкой к завтрашнему диспуту, а это лучше делать на трезвую голову.

К тому времени, как ужин закончился, за окном уже совсем стемнело. Гости поднимались, пожимали ректору руку и благодарили за угощение; насколько я понял, в столовой колледжа подобных пиров не задавали.

Профессора жали руку и мне, вновь выражали удовольствие видеть меня в Оксфорде, желали хорошенько выспаться перед завтрашним диспутом. Все они, по их словам, с нетерпением ожидали этого поединка мудрецов. Ричард Ковердейл предложил мне также свободно пользоваться библиотекой, и я выразил ему искреннюю благодарность за это. Джон Флорио на чистейшем итальянском выразил надежду, что мы сможем пообщаться с глазу на глаз до моего отъезда; даже доктор Бернард с трудом приподнялся на своих слабых ногах и обеими костлявыми руками сжал мои пальцы.

— Завтра вечером, чернокнижник, — прошипел он, беззубо улыбаясь. — Завтра ты опровергнешь их замшелые догмы, а я буду сидеть в первом ряду и аплодировать. Не потому, что я разделяю твою ересь, но потому, что восхищаюсь людьми, не ведающими страха. Здесь таких почти не осталось.

Он многозначительно покосился на ректора, но тот сделал вид, будто ничего не заметил. Один лишь Слайхерст не притворялся радушным, он простым кивком головы распрощался со мной перед тем, как направиться к дверям, — возможно, я и этого бы не удостоился, если бы не перехватил его ледяной взгляд. Вновь я остро ощутил его неприязнь, хотя старался убедить себя, что эта враждебность направлена не на меня лично: я видел, что и с коллегами он не попрощался. Очевидно, Слайхерст принадлежал к породе людей, довольно распространенной, кстати, среди тех, кто занят умственным трудом, людей, напрочь лишенных понятий о воспитанности и не утруждающих себя соблюдением правил приличия.

София протянула мне руку, и я почтительно поцеловал ее под бдительным взглядом ректора. Но тут заботливого папашу отвлек доктор Бернард, который не мог найти свой плащ, и, пока ректор пытался убедить Бернарда, что тот явился без плаща, София придвинулась ко мне вплотную и коснулась рукой моего плеча.

— Доктор Бруно, мне бы очень хотелось продолжить тот разговор. Вы не забыли? О книге Агриппы. Может быть, после диспута у вас найдется время поговорить? Я часто бываю в библиотеке колледжа, — добавила она. — Отец отпускает меня почитать утром и еще вечером, не поздно, пока студенты на лекциях и дискуссиях.

— То есть в те часы, когда в библиотеке меньше народа и вы никого не отвлекаете от занятий? — поддразнил я ее.