Стефани Гарбер – Проклятье настоящей любви (страница 30)
Джекс схватил оба ее запястья в свои руки в перчатках и дернул их над головой, прежде чем она успела случайно перерезать ему горло.
"На самом деле он не умер", — процедил он. "Настоящий монстр, тот, которого я только что зарезал, оживет. И когда он оживет, нам нужно будет уходить".
"Нет никаких "мы". Я знаю, кто ты!" Эванджелин наконец освободила руки, отпрянула назад и направила свой кинжал прямо ему в сердце. На этот раз лезвие было направлено в нужную сторону. Руки ее дрожали, но голос был по-прежнему яростным и обиженным. "Я видела твой портрет в скандальных газетах — вместе с рассказом обо всех, кого ты убил прошлой ночью!"
"Я никого не убивал прошлой ночью".
"Ты убил кого-то у меня на глазах!"
"Это не было убийством. Он пытался убить тебя".
Эванджелин скривила рот в сторону. Она знала, что он прав. Но она не убрала кинжал. Она держала его направленным в сердце. Он видел по ее глазам, что она верит, что это правильно — покончить с ним. и она не совсем ошибалась.
"Я заслужил это", — сказал он. "Возможно, я заслуживаю гораздо худшего. Но сегодня не тот день, чтобы убивать меня.
Я очень стараюсь, чтобы ты осталась жива".
Джекс снова схватил ее за руки и перевернул, прижав к себе. Он старался быть нежным, старался не причинить ей боли. Но ему нужно было, чтобы она поняла, прежде чем он отпустит ее. "Да, я убийца. Мне нравится причинять боль людям. Мне нравится кровь. Мне нравится боль. Я чудовище, но помнишь ты об этом или нет, я — твое чудовище, эванджелин".
У нее перехватило дыхание.
На секунду Джекс мог поклясться, что в ее глазах не было ни гнева, ни страха. Ее шея стала розовой, а щеки раскраснелись… не так, как раньше. Он не мог сказать, вспомнила ли она наконец.
Но он был достаточно эгоистичен, чтобы надеяться, что это так.
Он раздумывал над тем, чтобы держать ее в ловушке до тех пор, пока она не вспомнит. Он знал, что это плохая идея, но он хотел, чтобы она вспомнила его. Он хотел, чтобы она хоть раз взглянула на него и узнала его таким, каким знала раньше.
Это было жестоко с его стороны — хотеть, чтобы она снова захотела его. Если бы она вспомнила, это причинило бы ей еще большую боль.
Его все еще преследовали воспоминания о том, как он видел ее в последний раз. Это было прямо возле Арки. За несколько часов до этого он почувствовал, как она умирает в его объятиях.
Эванджелин не знала, что произошло, не догадывалась, что Джекс уже использовал камни, чтобы повернуть время вспять для нее.
Она пыталась отговорить его от использования камней, чтобы вернуться к донателле. Она попросила его поехать с ней.
После всего, что произошло, она все еще хотела его.
Джексу так хотелось сказать ей, что он даже не помнит, как выглядит Донателла, что лицо Эванджелин — единственное, которое он видит, когда закрывает глаза, что он поехал бы с ней куда угодно…если бы мог.
Но он не мог видеть, как она снова умирает. Его первая лиса поверила в него, и она умерла, как и Эванджелин. Их история закончилась только одним способом, и он не был счастливым. Ее надежда могла быть сильной, но это не было волшебством. Этого было недостаточно.
Лучше было причинить ей боль, лучше разбить ей сердце, сделать все, что нужно, чтобы сохранить ей жизнь и держать ее подальше от себя.
Это не менялось.
Но сегодня Джексу не удавалось отпустить ее. Он хотел, чтобы она была прижата к полу под ним. он готов был поджечь весь мир, а потом дать ему сгореть, лишь бы продолжать держать ее вот так.
Он посмотрел в сторону. Кастор был неподвижен. Его грудь была неподвижна, глаза застыли в открытом состоянии. Он действительно выглядел мертвым. Но до его возвращения к жизни оставалось совсем немного времени.
Джексу нужно было вытащить отсюда Эванджелин.
Она все еще лежала под ним, ее лицо покраснело, дыхание было тяжелым. Видно было, что она еще не решила, стоит ли доверять ему, но терять время было нельзя.
Он вскочил с земли. Схватив ее за руку, он рывком поставил ее на ноги и потянулся к веревке на поясе.
"Что ты делаешь?" — начала она, но Джекс не дал ей возможности вырваться. Он притянул ее к себе и быстро связал ее запястье со своим.
Глава 27. Эванджелин
Эванджелин даже не заметила, откуда Джекс взял веревку.
Вдруг она оказалась в его умелых руках, как будто он всегда носил ее с собой на случай, если ему понадобится взять девушку и связать ее. "Как я мог в тебя влюбиться?"
Это был некрасивый вопрос, но Эванджелин чувствовала себя слишком измученной. В одну секунду она оказалась на полу, а Джекс на ней, и теперь они были связаны вместе, кожа касалась кожи, что было совсем не так, как когда между ними был слой одежды.
Ей показалось, что он чувствует ее пульс, бьющийся о его пульс.
Эванджелин потянула за связывающие их веревки, но вместо того, чтобы развязаться, на них начали расти маленькие цветы — крошечные белые и розовые бутоны на драгоценно-зеленых лианах, которые обвились вокруг их рук, еще теснее связывая их друг с другом.
"Что ты делаешь?" потребовал Джекс.
"Я думал, ты это делаешь!"
"Ты думаешь, я привяжу нас цветами?" Он нахмурился, когда маленький розовый бутон распустился.
"Должно быть, это то самое место", — пробормотал он.
И тут Эванджелин заметила, что они больше не находятся в задней комнате магазина диковинок.
Путаница ящиков исчезла, и магазин превратился в симпатичный коттедж — или, может быть, это необычное место было трактиром? Ярко освещенный подъезд, где стояла Эванджелин с Джексом, казался слишком большим для семейного коттеджа. Над ними возвышалось по меньшей мере четыре этажа комнат, полных дверей с диковинной резьбой, изображавшей кроликов в коронах, сердца в стеклянных клозетах и русалок в ожерельях из ракушек.
Она сразу же почувствовала себя глупо из-за того, что не заметила этого, из-за того, что не могла видеть дальше Джекса.
Прямо напротив нее находилась округлая дверь, а рядом с ней — удивительные часы неправильной формы. Они были ярко раскрашены, с поблескивающими драгоценными маятниками, а вместо часов на них были названия блюд и напитков.
Пельмени с мясом, тушеная рыба, загадочное рагу, тосты и чай, каша, эль, пиво, медовуха, винный сидр, медовый пирог, хрустящая брусника, лесные пирожки.
"Добро пожаловать в Лощину", — негромко сказал Джекс.
Эванджелин вихрем метнулась к нему. Или попыталась. С цветочной веревкой, связывающей их руки, кружиться было невозможно. "Нельзя просто связать людей и унести их туда, куда тебе нужно".
"Мне это и не нужно, если бы ты просто помнила". Его голос был тихим, но это была опасная тишина, которая придавала его словам остроту.
Эванджелин приказала себе не обращать внимания. Но вместо этого она почувствовала, что вынуждена спорить. "Ты думаешь, я не пытаюсь вспомнить?"
"Очевидно, недостаточно сильно", — холодно ответил Джекс.
"Ты вообще хочешь вернуть свои воспоминания?"
"Я только и делаю, что пытаюсь их вернуть!"
"Если ты в это веришь, то либо ты лжешь себе, либо ты забыл, как на самом деле пытаться". Его глаза горели, встречаясь с ее глазами; это был огонь, похожий на гнев. но она видела и боль. Это были серебристые нити, проходящие сквозь синеву его глаз, как трещины. "Я видела, как ты пыталась раньше. Я видел, как ты хочешь чего-то больше всего на свете. Я видел, на что ты готова пойти. Как далеко ты готова была зайти. Сейчас ты даже близко не подошла к этому".
Джекс сжал челюсти, глядя на нее. Он выглядел злым и раздраженным. Он поднял руку, чтобы провести свободной рукой по волосам, но затем обхватил ее за шею и прижался к ней лбом.
Его кожа была холодной, но от этого прикосновения ей стало жарко во всем теле. Рука, лежащая на шее, скользнула в волосы, и все ее тело обмякло. Он прижал ее к себе, нежные и твердые пальцы впились в кожу головы.
Это было так неправильно — желать мужчину, который привязал ее к себе и совершил множество других невыразимых поступков. Но все, о чем она могла думать, это то, что она хотела от него еще большего.
Он был подобен отравленному плоду феи — один укус портил человеку все остальное. Но она даже не укусила его и не собиралась. Никаких укусов быть не могло. Она даже не понимала, почему думает об укусе.
Она попыталась отстраниться, но Джекс крепко сжал ее волосы в кулак и прижался лбом к ее лбу. "Пожалуйста, лисичка, вспомни".
Это имя произвело на нее какое-то впечатление.
Два простых слова. Только они совсем не казались простыми. Они ощущались как падение. Они ощущались как надежда. Они казались самыми важными словами в мире. От этих слов кровь запульсировала, голова закружилась, и снова остались только она и Джекс. Ничего не существовало, кроме прикосновения его прохладного лба, его сильной руки, запутавшейся в ее волосах, и умоляющего, разбитого взгляда его зыбких голубых глаз.
Все это перетасовало ее внутренности, как колоду карт, и все чувства, которые она пыталась загнать подальше, снова оказались на вершине.
Она хотела доверять ему. Она хотела верить ему, когда он сказал, что Красавчик, которого он только что зарезал, на самом деле не мертв. Она хотела думать, что все те убийственные истории, которые ей рассказывали о нем, были ложью.
Она хотела его.