Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 20)

Читая собранную литературу, я поняла, что традиционная разговорная терапия может оказаться неэффективной при комплексном ПТСР. В книге «Тело помнит все» Бессел ван дер Колк пишет о неэффективности разговорной терапии для тех, для кого «почти невозможно облечь травматичные события в слова». Некоторые слишком диссоциируются и дистанцируются от травматического опыта, чтобы разговорная терапия была эффективна. Они не могут осознать свои чувства, не говоря уже о том, чтобы рассказать о них. У других же они находятся в столь активном состоянии, что им трудно будить тяжелые воспоминания, а каждый такой акт становится новой травмой. Одно исследование показало, что у 10 процентов пациентов, вынужденных говорить о своей травме, симптомы усугубляются.

От 40 до 60 процентов пациентов бросают терапию, причем большинство после первых же двух сеансов. Статистика показывает, что даже искусная и четко направленная разговорная терапия для комплексного ПТСР неэффективна. В качестве лечения чаще всего используется когнитивная поведенческая терапия (КПТ), при которой пациенты отучаются от негативных паттернов поведения и пытаются научиться стратегически позитивным паттернам. Но статистика успеха ужасает. В ходе одного исследования курс лечения проходили 74 пациента, и улучшение отметили лишь восемь – без лечения лучше стало четверым⁶.

И все же моя подруга Лейси, страдавшая комплексным ПТСР, говорила, что ее терапевт очень ей помог. Он помог реструктурировать ее жизнь, определить границы и научиться заботиться о себе.

Это снова напомнило мне о свиданиях. Свидания – худшее, что есть в мире, совершенно пустая трата времени, пока не найдешь своего человека. И тогда все усилия и слезы оказываются оправданными, верно?

Я искренне надеялась, что все будет не впустую.

Глава 16

В книге «Тело помнит все» ван дер Колк пишет о такой форме терапии, как ДПДГ (десенсибилизация и переработка движением глаз) или неврологическая обратная связь. Этот странный процесс сродни гипнозу – пациент вновь переживает травмы прошлого, двигая глазами влево и вправо. Такой метод кажется слишком простым, почти шарлатанским, но ван дер Колк оценивает его очень высоко. Он рассказывает историю пациента, который прошел 45‑минутный сеанс ДПДГ, посмотрел на него и сказал, что «общение со мной было настолько неприятным, что он никогда не будет рекомендовать меня никому из знакомых. И в то же время он признал, что сеанс ДПДГ решил проблему насилия со стороны отца». Решил! По мнению ван дер Колка, эта форма терапии может помочь, «даже если между пациентом и терапевтом не сложилось доверительных отношений». Он считает, что ДПДГ более эффективна для взрослой травмы, а в случае детских травм она помогла лишь 9 процентам пациентов. Но и 9 процентов лучше, чем ноль. Я не могла позволить себе игнорировать этот показатель.

Мне удалось найти в Нью-Йорке терапевта ДПДГ, который принял мою страховку. Кабинет этой женщины располагался в финансовом квартале, возле Уолл-стрит, но размерами своими он напоминал туалет на автозаправке – и эмоции вызывал такие же. Повсюду валялись бумаги. Вдоль стен громоздились кипы больших, битком набитых конвертов. Грязный кондиционер работал со страшным шумом, поэтому она установила в кабинете пару розовых пластиковых вентиляторов высотой шесть дюймов, и они гоняли горячий воздух вокруг наших ног. «Элинор» была маленькой, хрупкой женщиной с пышной гривой кудрявых седых волос. Она постоянно кашляла и на каждый сеанс опаздывала на несколько минут. Но брала 30 долларов за сеанс – а поскольку я не обязана была ее любить, она меня вполне устраивала.

На первом сеансе Элинор набросала в своем блокноте краткую и неприглядную историю моей жизни. «Надо же, – сказала она, качая головой, – вы столько пережили и сумели стойко выдержать эти испытания. Это производит впечатление». Мне понравился ее тон – в нем не было жалости, но присутствовало признание тяжести пережитого мною. С этим можно работать. Затем Элинор описала основы терапии.

Терапия ДПДГ была разработана психологом Фрэнсин Шапиро в 1987 году. Гуляя по лесу, она заметила, что, когда двигает глазами, следя за дорогой, негативные мысли рассеиваются. Затем провела эксперимент: Фрэнсин двигала пальцем перед лицом пациента, чтобы он двигал глазами влево и вправо, одновременно вспоминая самые тяжелые свои травмы. Она заметила, что у ее пациентов «значительно снизилась степень личного стресса, ощутимо повысилась уверенность и позитивный настрой»¹.

Терапию ДПДГ называют «переработкой». Специалисты подчеркивают, что «переработка» не означает разговоров. Разговоры дают нам знание, почему мы такие, какие есть, но его недостаточно. А вот переработка позволяет по-настоящему примириться со своей травмой и разрешить ее – переписать воспоминания мозга более здоровым образом. Подобные рассуждения казались мне абстрактными, и я не понимала, что это значит. Но звучало это соблазнительно.

Никто точно не понимает, почему ДПДГ работает, и это вызывает недоверие. Одна теория гласит, что ДПДГ имитирует процесс обработки воспоминаний мозгом во время быстрого сна. Другие исследователи полагают, что такие движения глаз стимулируют краткосрочную память, ослабляя болезненность опытов прошлого и облегчая четкие воспоминания о них. Как бы то ни было, многие исследования показывают реальные результаты: удивительно, но этот странный процесс эффективно помогает пациентам восстановиться от травм.

За годы, прошедшие с момента изобретения ДПДГ, техника эта значительно усовершенствовалась. Появились световые устройства, напоминающие рекламные вывески на небольших магазинах. А для таких, как я, то есть для тех, кто предпочитает в процессе терапии закрывать глаза, есть небольшие устройства, подключенные к наушникам: вы держите в руках вибрирующие детали, а звуки раздаются то в одном наушнике, то в другом.

Элинор подключила меня к устройству с вибраторами и наушниками. Звук раздавался в левом ухе, и срабатывал вибратор в левой руке. Затем звук раздавался в правом ухе, и срабатывал вибратор в правой руке. Элинор подчеркнула, что это не гипноз. Я буду все полностью осознавать и в любой момент смогу остановиться или что‑то изменить. Затем она достала большой лист с вопросами и принялась отмечать мои ответы обгрызенным карандашом.

– Случалось ли вам когда‑нибудь оказываться в каком‑то месте, не имея представления, как вы туда попали?

– Нет.

– Случалось ли вам оказываться в какой‑то одежде, не представляя, как вы могли ее надеть?

– Нет.

– Случалось ли вам наблюдать за собой со стороны, словно смотря фильм о своей жизни?

Я понимала, что пытается сделать Элинор. Она пыталась оценить степень моей диссоциации. Когда я впервые узнала о своем диагнозе, то, хотя многие симптомы были мне знакомы (депрессия, агрессия и т. д и т. п.), я с облегчением обнаружила парочку незнакомых. И они были связаны с диссоциацией. «Для комплексного ПТСР характерна диссоциация, – читала я. – Диссоциация может проявляться через транс, амнезию, ощущение потери времени, вспышки воспоминаний, наблюдение за собой со стороны»². Да, я была довольно невнимательной и частенько спотыкалась о края ковров, но слово «диссоциация» казалось мне слишком сильным.

Экстремальная форма диссоциации – диссоциативное расстройство идентичности (ДРИ), отлично показанное в сериале «Соединенные Штаты Тары» с участием Тони Коллетт. Под воздействием разных триггеров героиня сериала, Тара, переключалась на различные альтер-эго – идеальная домохозяйка, пьющий ветеран Вьетнама, флиртующая девочка-подросток. Каждый раз она полностью переключалась на новую роль, а придя в себя, не могла вспомнить действий своих альтер-эго.

Я была не такая. У меня не было провалов в памяти. Я гордилась тем, что так много помню о своей травме и могу в подробностях описать самые тяжелые моменты своего детства.

После нескольких вопросов я перебила Элинор:

– Послушайте, у меня масса проблем, но явно не с диссоциацией.

Она терпеливо кивнула, но все же закончила опрос. Практически на все вопросы я отвечала отрицательно.

Затем Элинор сказала, что мы должны выбрать конкретное воспоминание, на котором сосредоточимся во время сеанса. Нам нужен ранний момент травмы, который, по моему мнению, играет важнейшую роль в процессе. Что я могу предложить?

Я мысленно полистала свою картотеку.

– Многое можно вспомнить… Например, случай в гольф-клубе…

И я описала этот случай в мельчайших подробностях.

Элинор внимательно слушала, а когда я закончила, спросила:

– Как бы вы оценили это воспоминание по шкале от одного до десяти?

По какой шкале можно оценить попытку родителей убить тебя? Я решила, что близость смерти автоматически оценивается на девятку, но, подумав об этом – представив, что клюшка приближается к моей голове, – я ничего не почувствовала.

– Ммм… может быть, два?

– Два? – переспросила Элинор.

– Да, именно. Я много думала об этом воспоминании. Похоже, я переработала его. Потому что теперь оно меня не так тревожит. Я часто рассказывала об этом. И теперь мне не тяжело думать об этом.

– Хорошо, давайте найдем что‑нибудь по-настоящему тяжелое… нечто такое, что вызывает у вас сильные эмоции.

– Ммм… может быть, что‑то такое, что случалось часто?.. Родители много раз пытались убить меня в машине. Они выезжали на крутые обрывы, угрожая убить нас обоих.