Стефани Арчер – В одно касание (страница 3)

Я сдерживаю безрадостный, смущенный и немного разочарованный смешок. Не знаю, почему меня удивило его отношение. Если мой бывший, Зак, и вся его команда чему-то меня и научили, так это тому, что красивым и знаменитым позволено вести себя по-скотски. Мир готов им это простить.

Джейми Штрайхер тут не исключение.

Я воспринимаю открытую дверь как приглашение войти. Ко мне пулей подлетает собака и сразу же прыгает на меня. На ней розовый ошейник, и я мгновенно в нее влюбляюсь.

– Сидеть! – сурово командует он, и от его интонации у меня холодок пробегает по коже. Собака не обращает на него внимания, вертится у меня в ногах и вовсю размахивает хвостом.

– Привет, песик, – я опускаюсь на корточки и смеюсь, когда она пытается меня облизать.

Ее переполняет безумная щенячья энергия, она забавно перебирает лапами по полу и машет хвостом с таким энтузиазмом, что он готов оторваться. Она потешно вертит задом, когда я почесываю ее около хоста.

Это любовь.

Джейми неодобрительно покашливает. Я чувствую укол смущения, но тут же его отбрасываю. Я здесь, чтобы помогать ему с собакой, так в чем проблема? Я выпрямляюсь, и к моему лицу приливает кровь.

А его квартира? Это самое приятное место, где мне приходилось бывать. Это самое приятное место, что я видела. Сплошные окна в два этажа с видом на воду и горы Норт-Шор наполняют огромную квартиру и кухню светом. Сама кухня – сияющая и просторная, и, несмотря на то что гостиная завалена собачьими игрушками и коробками после переезда, огромный диван из нескольких секций выглядит комфортным и уютным. Я замечаю лестницу, которая, видимо, ведет в спальню. Из окон виден Северный Ванкувер и горы. Даже в самый пасмурный день самой тоскливой ванкуверской зимы вид будет потрясающий.

Уверена, в этом доме роскошная ванная.

– Как ее зовут? – спрашиваю я Джейми, гладя собаку. Она ластится ко мне, явно наслаждаясь таким вниманием.

Он стискивает челюсти и бросает на меня такой взгляд, что у меня живот сводит. Его зеленые глаза такие холодные и пронзительные, что я вообще сомневаюсь, улыбался ли когда-то этот парень.

– Я не знаю.

На полу рядом с диваном я вижу мохнатую собачью лежанку, а в гостиной разбросано около сотни разноцветных игрушек. На кухонном полу стоит миска с водой и пустая миска для еды, а на столешнице – наполовину пустой пакет с вкусняшками. Собака подбегает к одной из игрушек, хватает ее, а потом приносит к ногам Джейми и смотрит на него, размахивая хвостом.

– Мне нужно на тренировку, так что перейдем к делу, – говорит Джейми, как будто я трачу его время. Он стремительно проходит мимо меня, и в этот момент мне в ноздри ударяет его аромат.

Я буквально пьянею. Он пахнет невероятно. Это не поддающийся определению запах мужского дезодоранта – резкий, пряный, насыщенный, свежий, бодрящий, все вместе. И называется наверняка «Лавина», или «Ураган», или что-то такое же мощное и неудержимое. Я хочу зарыться лицом в его футболку и вдохнуть. Мне кажется, я могу в обморок упасть.

Пока он передвигается по кухне, показывая мне, где лежит собачья еда, я поражаюсь его мощи и изяществу. У него такие широкие плечи. И он охрененно высокий.

Тут я понимаю, что он даже не представился. Так себя вели некоторые знаменитости, когда во время турне Зака заходили за сцену. Как будто ожидали, что все и так должны их знать.

– Связь будем поддерживать по почте и через мессенджеры, – говорит Джейми. – Гуляй с собакой, корми, следи за ее безопасностью. К ветеринару и в салон я ее уже сводил. – Он снова бросает на нее взгляд.

Я бодро ему улыбаюсь.

– Я со всем справлюсь.

– Да, – резко отвечает он.

Вау. Мистер Эго собственной персоной. Я с усилием сглатываю. Он такой властный. У меня по телу пробегает дрожь, а кожу покалывает. Уверена, в постели он тоже властный.

– Потому что это твоя работа, – добавляет он.

На меня накатывает тошнота, но мне удается ее заглушить. Мне больше не шестнадцать. Я теперь знаю жизнь и знаю этот тип мужчин. После Зака я поняла, что нельзя увлекаться такими парнями. Популярными парнями. Парнями с большим самомнением. Парнями, которые считают, что могут творить что угодно безо всяких последствий.

Парнями, которые просто от тебя устанут и выбросят на помойку.

– В те дни, когда проходят игры, я сплю после обеда, – кидает он мне через плечо, пока мы поднимаемся по лестнице. – Мне нужна полная тишина.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не отдать ему честь и не сказать: «Так точно, сэр!» Что-то мне подсказывает, что ему будет не смешно.

– В это время я могу подольше с ней гулять.

Он утвердительно мычит. Видимо, это его версия пламенного одобрения.

В коридоре на втором этаже он останавливается у открытой двери. Комната пуста, не считая нескольких неразобранных коробок и матраса в целлофане.

– Это моя комната? – спрашиваю я.

Он хмурится, и я невольно съеживаюсь.

– То есть здесь я могу спать, когда вас нет дома? – уточняю я, чтобы он не подумал, что я собираюсь к нему переехать или что-то такое. – Пока занимаюсь с собакой?

Он скрещивает руки на груди.

– Да.

От его пронизывающего взгляда мое сердце мечется в груди, как взволнованная собака, переминающаяся на лапах. Я не придумываю ничего лучше, чем снова нервно улыбнуться, и от этого складка между его бровями становится еще глубже.

– Супер, – практически взвизгиваю я.

Он указывает подбородком на дверь ванной в коридоре.

– Можешь пользоваться этой ванной. У меня в спальне собственная.

Он снова пристально смотрит на меня, и я пытаюсь не осесть на пол под тяжестью его взгляда. Я ему явно не нравлюсь, но все изменится, когда он поймет, насколько проще я могу сделать его жизнь. Кроме того, он меня даже видеть не будет.

Потерять эту работу для меня не вариант.

Глава 3. Джейми

ПИППА ХАРТЛИ СТОИТ в моей гостиной и играет с собакой, а я не могу вздохнуть. Когда я открыл дверь, то подумал, что у меня галлюцинации.

Волосы стали длиннее. Но застенчивая улыбка та же и те же серо-голубые глаза, глядя в которые я забываю свое имя. Тот же мягкий, певучий голос, которым я заслушивался в старшей школе, когда она болтала и смеялась с другими ребятами из группы.

Но, повзрослев, она стала просто сногсшибательной. Полный отпад. Веснушки на носу и скулах, высыпавшие под летним солнцем; золотые локоны карамельных волос, меняющих оттенок от темного к светлому. Хотя брекеты в школе на ней смотрелись довольно мило, сейчас от ее улыбки у меня чуть сердце не остановилось.

«Я Пиппа», – произнесла она в дверях, будто совсем меня не помнит. Не знаю, почему это меня так расстроило.

– Хотите, я помогу вам разобрать вещи? – предлагает она, пытаясь отнять игрушку у собаки. – Или я могу сходить за продуктами, или сделать заготовки на неделю.

Она говорит, а я смотрю на ее красиво очерченный рот. У нее такие мягкие губы, идеального оттенка розового. Всегда такими были.

Черт.

– Нет, – вышло грубее, чем я рассчитывал, но я на взводе.

У меня башка не работает рядом с Пиппой Хартли, и так было всегда.

На секунду я вновь оказываюсь в школьном коридоре, под дверью музыкального класса, где я сидел и слушал, как она поет. У нее был самый прекрасный, волшебный и завораживающий голос, что я слышал в жизни – нежный, но хриплый на определенных нотах. Сильный, но в какие-то моменты тихий. Всегда чистый. Пиппа хорошо знала, как пользоваться своим голосом. Но она никогда не пела на сцене. Пел всегда этот чертов Зак, а она подыгрывала ему на гитаре.

Интересно, она до сих пор поет?

Интересно, она до сих пор с ним? При этой мысли у меня раздуваются ноздри. Этим летом я увидел на билборде его тупую рожу, которая так и просит кулака, и чуть не уехал в кювет. Это он открывает тур? Он едва умел на гитаре играть. И голос у него средний.

Не то что Пиппа. Она талант.

Спустя восемь лет я по-прежнему вспоминаю тот школьный коридор. Не знаю почему – и это неважно.

Собака тянет игрушку на себя, а Пиппа хохочет.

Мне нужно убраться отсюда.

– Мне пора на тренировку. – Я хватаю ключи со столешницы и закидываю рюкзак на плечи.

– Пока, – отвечает она, когда я выхожу за дверь.

Я возвращаюсь с дневной тренировки, берусь за ручку, чтобы открыть дверь, но шум в моей квартире заставляет меня замереть на месте.

Это пение. У меня в квартире играет Fleetwood Mac[3]. В унисон мелодии струится ее голос – ясный, звонкий, музыкальный. Она попадает во все ноты, но поет песню как-то по-особенному. По-своему.

Я не могу пошевелиться. Если я зайду, она прекратит петь.

В голове звучит тревожный звоночек, потому что именно этого сейчас допускать нельзя. Она должна была уйти прежде, чем я вернусь.