Стефан Жеромский – Верная река (страница 7)

– Давно это было?

– Примерно десять лет назад. Я тогда была у монахинь. Мой пане, это только начало!

– Та смерть?

– Ну да. Поначалу вроде ничего. Отпели того дядю Доминика, надгробие ему поставили на кладбище при нашем костёле, мессу велели справлять за его душу. А тем временем…

– Что с пани? Чего пани так боится?

– А того, что он постоянно ходит по дому…

– Что пани говорит?

– То и говорю, и все подтвердят. Об этом вся округа знает.

– Мы смеёмся над такими вещами!..

– Пан посмеётся, когда сам услышит.

– Что же такого я могу услышать?

– Кто тут только ни был, все подтверждают, что он вытворяет. Пусть пан послушает. Он берёт эти большие бочки, обитые железными обручами, поднимает, словно глиняный горшок и кидает с потолка на пол. Бочка отскакивает от пола – раз, другой, третий, четвёртый. Отчётливо слышно: бух… бух… бух… бух… Потом другую – то же самое, третью – то же самое. И так будет десять, пятнадцать раз повторять.

– Ну, а ходил кто-нибудь посмотреть, как он это делает?

– Ба! Ходили со свечами, со слугами, целым двором. Ходили и с ксендзом настоятелем, и с одним благочестивым монахом из Меховского. Все чётко слышали, как бадьи кидал, идут со свечами целой группой, входят в большой салон… Бочки стоят рядом, одна возле другой, как и стояли. Паутины висят от одной до другой, растянутые ещё Бог весть когда, покрытые толстым слоем пыли, как было годами.

– Ну вот, ведь видит же пани, что это иллюзия.

– Иллюзия! Кто только ни ночует здесь, сперва так говорит, прямо как пан сейчас, а потом дрожит со страху. Ксендзы освещали ящики.

– А пани слышала?

– Мне ли не слышать! Больше двадцати раз. Иногда, как начнёт действовать, то целый дом ходуном ходит. Но разве это всё? Он ходит по дому! Все его видят. В дорожном сюртуке табачного цвета, с костяными пуговицами, в обтянутой одежде с ремешками. Как-то в сумерках прошёл возле тётушки так близко, что задние костяные пуговицы его сюртука потёрлись о рифлёную поверхность мебели очень выразительно, очень… Тётушка упала в обморок.

– Хотелось бы верить в то, что пани говорит, но не могу.

– Ну, тогда я расскажу пану вещь ещё почище! Дядя и тётя много давали ксендзам, чтобы те постоянно отправляли мессы за упокой души дяди Доминика. Ксендз настоятель, уже пожилой человек, добрый священник, нам это рассказывал, а у самого руки тряслись от страха. Так вот, ксендз настоятель говорил, что сидят они как-то ночью с викарием в доме ксендза, в большой комнате, и обсуждают, какие мессы завтра будут отправлять. А поскольку было подано много прошений, то, хотя и была очередь службы за дядю Доминика, постановили её отложить на более поздний срок, когда-нибудь на потом. И ксендз настоятель признался, что они с викарием пополнили грех, поскольку говорили между собой, что слишком уж много месс за этого самоубийцу отправляют, когда и другие души в помощи нуждаются. К тому же, говорил ксендз настоятель, паньство Рудецкие то ли забыли, то ли что, но не дали на эту заупокойную мессу. И в общем так совещались ксендз с викарием, чтобы назавтра мессу за дядю Доминика не служить, а отложить её на более поздний срок. Викарий взял перо и уже собирался писать в книгу, за кого заупокойная служиться будет. В комнате живой души не было, только их двое. Свечка между ними на столе горела. Когда викарий выписал первую букву чьей-то фамилии, на стол с громким звуком упал золотой дукат, будто с потолка свалился, закрутился на столе, закружился между ними обоими в блеске свечи и успокоился между рук тех ксендзов. Так им по-своему издевательски заплатил. Говорил ксендз настоятель, что они оба страшно испугались. Тут же отнесли тот дукат до костёла, положили на алтарь, как жертву, и крестом лежали под лампой всю ночь, истово молясь за упокой души Доминика. На следующий день оба отслужили мессу как надо.

– Странные вещи… А пани сама, когда в этом доме одна осталась, испытывала какие-нибудь страхи?

– Нет. Теперь как-то притих. Не бросается бочками и не гремит, как обычно. Один раз было, но не хочу об этом рассказывать.

– Не нужно. Прошу забыть…

– Пусть пан только подумает. Сюда приходят военные, обыскивают дом, кричат, шумят, пугают. А когда, в конце концов, уходят и можно с облегчением вздохнуть, то я остаюсь одна и начинаю бояться того, Доминика. Но теперь, когда пан появился, мне уже совсем ничего не страшно. То есть, я боюсь, но только войска. Ну тут хотя бы с людьми дело имеешь…

– С людьми? Серьёзно?

– Можно обороняться, не даваться зубами и ногтями, умереть, наконец – но как быть с таким!

– Сегодня пани не боялась?

– Нисколечки! Спала как убитая, хоть я сплю очень чутко, и, как только Ривка застукает, сейчас же слышу.

– А где пани спит?

Пани Саломея застеснялась, вся покраснела, потом сказала:

– Тут сплю, в другой комнате.

– Где?

– В салоне.

– В том холодном салоне?

– Сенник себе постелила под паньские двери, чтобы тепло из комнаты шло, так и сплю. Ведь, видит пан, я должна быть поближе к окну, чтобы слышать, как Ривка в стекло стукнет.

Глава 3

Предвидение ужасных последствий в случае, если раненого обнаружат в её доме, заставляло панну Саломею искать укрытие для питомца. После длительных совещаний со Шчэпаном был найден определённый вариант. Из нетронутых огнём строений остался ещё, кроме конюшни, стоящий с краю сарай, заполненный прошлогодним сеном, которое уцелело, в то время как остальной инвентарь был уничтожен и расхищен. Одна сторона сарая была забита сеном аж по стропила. Там Шчэпан прятал свой мешочек с кашей. Там же решил прятать в случае опасности и повстанца. В глубине этого отсека, начиная с верха, Шчэпан выдолбил и выдрал нечто вроде колодца глубиной в семь-восемь локтей. Поскольку за осень и зиму сено слежалось и под собственным весом хорошо сбилось, данный колодец получился с твёрдыми стенками, держащими свою форму будто сруб. Кроме того, на самом дне он проделал канал в сторону открытой стены для притока воздуха. На развалинах винокурни кухарь нашёл старую кованую железом дверь, обгоревшую по углам и оттого имевшую форму эллипса. Этой крышкой, выбрав под неё в сене соответствующее посадочное место, он накрыл колодец словно веком. Сверху на дверь набросал порядочный слой сена, так что обнаружить укрытие не представлялось возможным. Одновременно продумали и «аварийную» одежду для больного. В шкафах нашли длинную дорожную медвежью шубу пана Рудецкого, а также меховые сапоги. Всё это держалось под рукой вместе с двумя новыми верёвками значительной длины.

Панна Саломея вначале спала в холодном салоне, примыкающем к её, в недавнем прошлом, алькову, а ныне – к месту возлежания больного. Боязнь проспать предупредительный сигнал вынуждала держать открытой дверь до алькова, где, собственно, и располагалось то самое оговорённое окно. Кроме того, в этом необогреваемом помещении было невыносимо холодно, что так или иначе сильно ощущалось девушкой, спящей на расстеленном на полу сеннике. Отдельно обогревать салон не представлялось возможным, так как Шчэпан уже давно рубил на дрова заборы сада и целого имения, чего едва хватало на кухню и отопление спальни. Не было иного выхода… Панна Саломея, называемая в семье и окружающими Мией, вынуждена была переместиться на ночь в свою прежнюю комнату, то есть в спальню князя. Тут на кушетке, полураздетая, укрытая медвежьей шубой, и спала подле больного. Каждый день, когда приходило время идти почивать, её мучил огонь стыда, а страх дурной молвы хватал за горло. Однако эти чувства уходили на второй план перед тревогой, что может обнаружиться факт нахождения этого человека в её доме. Когда третью ночь, полуспящая, проводила при больном, который охал, стонал и бредил в горячке, внезапно раздались четыре удара в окно. Потом ещё раз четыре… Удары были нетерпеливые и быстрые. Панна Мия мгновенно вскочила на ноги, молнией пробежала сени, разделяющие альков от кухни, и разбудила кухаря. Старый тут же притопал, что-то ворча про себя. Она крикнула ему на ухо, что идут и принялась одевать Одровонжа. На ноги ему натянули грубые штаны и меховые сапоги, сверху одели медвежью шубу, под колени и под руки прокинули петли из веревок, а мощный старик подсел под весь этот груз, словно под мешок с зерном. Панна Мия помогла ему встать с бременем на спине, открыла ключом дверь из сеней в сад позади дома и снова закрыла её за ними. Старый Шчэпан пробирался вверх по снегу, охая и сопя под непомерным грузом. Добравшись до сарая, он через заранее приготовленный боковой вход вскарабкался по уклону из сена на самый верх, наощупь нашёл яму, накрытую деревянной крышкой, и велев князю сохранять гробовое молчание, принялся за работу. Отвалил крышку, взял в левую и правую руку концы верёвок и начал осторожно спускать раненого в тёмное отверстие. Разместив его на дне, привязал концы верёвок к уцелевшей скобе на двери, закрыл отверстие и забросал доски сверху сеном. Старательно притоптал всё ногами, живо спустился вниз, закрыл сарай на ключ и быстро вернулся в дом. В темноте прошёл через кухню, сени и оказался в спальне. Его первой мыслью было поменять постель повстанца. Над этим уже вовсю трудилась панна Мия. Подушка во многих местах была покрыта пятнами крови, которая вс ё ещё сочилась и пропитывала неумело наложенные повязки. То же самое было с одеялом и матрасом. Оба поспешно меняли постель, стелили чистые простыни. Только закончили, как за стенами дома послышался топот коней, шум множества размеренных шагов и звуки голосов, со всех сторон окруживших усадьбу. Сразу же раздались удары в двери на обоих крыльцах, колотание прикладами в ставни и крики во всё горло, чтобы открывали. Шчэпан не сразу отправился выполнять это требование. Прежде всего вынес в темноте окровавленные наволочки и простыни и спрятал их в каких-то недоступных местах в хлебной печи, где бы их сам чёрт не нашёл. Только когда ломота в двери и ставни приняла такой характер, что грозила срыванием их с петель, пошёл на главное крыльцо и открыл входную дверь. Сразу же получил надлежащий гостинец. Панна Саломея зажгла свою лампу и ожидала в холодном салоне.