Стефан Жеромский – Сизифов труд (страница 11)
– Ну, зачем же так? – воскликнул пан Маевский с удовлетворением руководителя класса, пусть и вступительного, зато в гимназии, который ещё пару лет назад был учителем начальной школы в какой-то Кернозии.
– Я всецело убеждена, что так оно и есть… Если бы только пан профессор захотел обратить внимание на моего сына…
– Видите ли – прервал он – масса кандидатов… Я не знаю, что он умеет, стоит ли игра свеч…
– Пан профессор…
Пан Маевский вежливым жестом прервал пани Борович и задал Мартину по-русски несколько вопросов в области грамматики, арифметики и т. д. Выслушав его, по всей видимости, хороших ответов, опёрся головой на руку и какое-то время о чём-то долго размышлял.
– Пане… – прошептала вся дрожа мама кандидата.
– Да… Если пани так хочет, могу дать малому несколько уроков. А сдаст ли… этого, разумеется, предсказать невозможно…
– Что, плохо подготовлен?
– Не то, чтобы плохо… так, если брать в целом… Но, видит пани, произношение, ударение, это то, чего какой-нибудь репетитор или
Кто-то слегка постучал в двери. Профессор нетерпеливо заёрзал, давая понять, что разговор закончен. Этот момент был настоящим мучением для пани Борович, так как приходилось приступать к вопросу оплаты, нужно было оговорить её твёрдо, дипломатично и мастерски вежливо.
– Я буду – сказала – бесконечно признательна пану профессору за любезно оказанную услугу… Могу ли я прямо сейчас оплатить эти уроки? Мне предстоит на днях отъехать и потому утруждаю пана…
– Об этом… того… Обычно беру три рубля за час. У меня ещё тут дюжина мальчиков, которых также готовлю. Они платят в этом случае…
– Надеюсь, нам ещё хватит времени на каких-нибудь восемь уроков. Школьное начальство не торопится… – сказала пани Борович как бы мило и любезно оправдываясь. – Для нас, засидевшихся по сёлам, воистину есть благом по мере возможности пользоваться городами, но за это – наши поля и гумна… Вот двадцать пять рубликов…
– Ах… то я пани рубль сдачи… – поспешно воскликнул учитель, бросаясь к своему роскошному бюро.
– Ох… столько беспокойства…
– Нет, нет! – настаивал учитель. – Я придерживаюсь такого правила, моя любезная пани: любим как братья, но рассчитываемся как евреи…
Несмотря на то, что пани Борович вовсе не походила на брата пана Маевского, восприняла данную максиму вполне одобрительно. Приняв рубль, в сопровождении тысячи комплиментов профессора, с обоюдными поклонами, была проведена им аж до входных дверей. В сенях пан Маевский, взяв мальчика за плечо и, открыв дверь налево, показал ему длинную практически пустую комнату с большим сосновым столом посередине.
– Приходи на уроки ежедневно ровно в пять, начиная с сего дня… и сразу заходи в эту комнату… – сказал, поглаживая мальчика по голове.
Глава 4
Только лишь три раза довелось пани Борович проводить своего единственного ребёнка из гостиницы на дневные уроки к учителю, так как уже на четвёртый день состоялся первый экзамен по русскому языку. В тот день гимназический коридор находился на осадном положении. Публика настолько толпилась в беспамятстве, подсматривая и подслушивая то, что творилось в экзаменационном зале, что администрация гимназии вынуждена была делегировать целых трёх ассистентов классных руководителей и пана Пазура для призыва родителей к порядку (в довольно грубой форме) и даже для насильного распихивания их локтями.
Экзаменационная комиссия состояла из трёх членов: из инспектора гимназий, пана Маевского и одного из учителей. К слову, тот последний вряд ли мог отдаться делу с должным вниманием, так как был занят исключительно ковырянием в ухе очень тонкими берёзовыми палочками, отрезанными от метлы. Целый пук такого рода инструментов выглядывал из бокового кармана его фрака. Инспектор был мужчиной высокого роста, с головой, поросшей копной рыжеватых волос. Его большие синие глаза глядели так хмуро и враждебно, что не только учеников, но даже родителей обуяла тревожная дрожь. Гора бумаг, лежащая на столе перед инспектором, служила ему чем-то вроде списка приступающих к экзамену, и состояла из их прошений и остальных документов. Инспектор, по мере того как учитель Маевский экзаменовал очередного кандидата, внимательно читал бумаги и делал в них свои отметки. Прослушивание длилось кратко: мальчик читал два-три предложения, потом пересказывал, декламировал какой-нибудь российский стих, если знал наизусть, потом ему кидался вопрос из грамматики и предлагалось сделать разбор. Эти разбор и вопросы, неожиданно задаваемые хлопцам, и даже обычные разговорные фразы буквально вводили в ступор большинство маленьких полячков.
То и дело какой-нибудь очередной «срезанный» выходил в коридор, где его встречали отчаянные, зачастую залитые слезами лица матерей и отцов. Давшие удовлетворительные ответы мальчишки по знаку инспектора возвращались на свои места. Когда были перебраны таким образом все кандидаты, их сотня с хвостиком сократилась до пятидесяти двух. Тогда пан Маевский рассадил оставшихся таким образом, чтобы между ними было довольно свободного места, и начал диктант. Когда собрали исписанные листки, начался другой экзамен, более конкретный и касающийся чистописания. На этот раз опрашивал сам инспектор, а пан Маевский вторил всему, что выделывал его начальник. Когда инспектор Сельдев хмурил свой низкий лоб или щурил глаза, пан Маевский принимал суровую мину; когда ехидно усмехался над нелепыми высказываниями малых «привислянцев», запутавшихся в паутине этимологии и синтаксиса – пан Маевский хихикал до упаду; когда инспектор бросал злобные взгляды на дверь и подавал знаки подглядывающим родителям, чтобы отошли от дверей и вели себя тихо – пан Маевский махал руками и судорожно гримасничал. Его стул стоял несколько позади стула инспектора, и эта позиция давала учителю вступительного класса возможность прекрасно наблюдать выражение лица гимназического магната. Однако случилось так, что инспектор в чисто российской манере начал выковыривать ногтем из зуба какое-то застрявшее там и беспокоящее волокно, при этом обнажил левую половину рта. Маевский, увидев ряд трухлявых зубов, прыснул внезапным смехом, на который не только Сельдев удивлённо оглянулся, но и даже Илларион Степаныч Озерский, называемый всеми учениками, жителями города Клерикова, коллегами учителями и членами собственной семьи «калмыком», вытащил палочку из уха, вытаращил белки глаз, ударил кулаком по столу и пробормотал:
Мартин Борович относился к числу оставшихся в классе. Удержался даже после второго экзамена и даже удосужился благосклонного решения инспектора. Подавляющее большинство мальчишек, скопившихся в коридоре, уже могли бы покинуть гимназию, так как было ясно, что принятых будет тридцать с небольшим, и все они сидели в классе. Те счастливчики, за исключением нескольких православных, да детей очень состоятельных и высокопоставленных родителей, были по удивительному стечению обстоятельств учениками пана Маевского. Так успешной сдачей экзамена они явили лучшее свидетельство его педагогических способностей и лишний раз показали, что значит перед поступлением в гимназию хотя бы даже пара уроков разговора с правильным ударением.
Невозможно описать радость пани Борович. Наблюдая через стекло, как Мартинка вызвали на середину, она испытала настоящий пароксизм всевозможных страданий. Вокруг себя видела отчаяние людей, у которых улетучились их самые сладкие надежды; она ощущала отчаянье их всех, ощущала и в то же время топтала ногами чужое несчастье и карабкалась как бы по трупам, гонимая своей любовью и своей надеждой.
Когда пан Маевский улыбался её сыну и когда после ответа указывал ему место на лавке, обожала этого профессора всеми силами сердца матери, которых невозможно ничем измерить; однако чуть позже, когда тот же педагог вышел из класса и кислой улыбкой встретил стену родителей и отринутых по его воле детей, почувствовала, что в ней, несмотря ни на что, раздирается растревоженное сердце, из которого вырывается глухая и смертельная ненависть. Пан Маевский шёл среди толпы, раздавая направо и налево поклоны особам, обращающимся к нему с мольбами, плачем и вопросами.
Вскоре после него вышел из класса и инспектор. Этот ни на кого не обращал внимания, а, когда какой-то худой человек зацепил его вопросом о том, как сдал его младший сынок, ответил по-русски громко и обращаясь ко всем:
– Не может быть хороших результатов, когда плохая подготовка. Дети не говорят по-русски, но тогда как же им учиться в школе, где дисциплины преподаются на этом языке. Необходимо выбросить из сердца гордыню и взяться за реформу. Только в том случае ребёнок может быть принят…
– За какую же реформу, пан инспектор, необходимо взяться? – спросил всё тот же худой. – Я хоть, по крайней мере, буду знать, чего мои хлопцы не умеют, чему должны ещё научиться, чтобы могли сдать во вступительный класс. Полтора года содержал для них учителя…