Стефан Жеромский – Расклюёт нас вороньё (страница 2)

Глаза его, закрытые от боли и предсмертной агонии, с трудом приоткрылись, чтобы в последний раз посмотреть на облака. Губы дрожали, силясь выговорить им, несущимся над головой, свою последнюю мысль:

«…И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

Невыразимая надежда на бессмертие, кажущееся ему бесконечным пространством, всецело овладела умирающим. С этой надеждой в душе он и скончался. Голова его вжалась в одну из грязных впадин, в которую начинали сбегаться мелкие ручейки, непрестанно углубляя лужу. Дождевые капли, спадая в неё, поднимали на поверхность крупные, раздутые пузыри, лопающиеся так же быстро, как лопаются святые человеческие иллюзии. Убитый конь быстро остыл, а уцелевший рвался в упряжке с таким надрывом, будто его кто-то стегал ремнём. Потом вдруг перегнулся через дышло, через мёртвого своего товарища, чтобы обнюхать голову Винрыха. И лишь только конь учуял запах разлагающегося трупа, как глаза его налились кровью, заволновалась неистово грива, он дёрнулся назад, затем двинулся всем корпусом вперёд, заколотил копытами по земле, и до того яростно начал лягаться во все стороны, что задняя его нога угодила между спиц переднего колеса телеги. Тогда он дёрнул застрявшей конечностью со всей силы и — чудовищно переломил её выше сустава. Боль ввергла коня в ещё большее бешенство. Он взвился в гневе бешеными скачками. Кость лопнула пополам таким образом, что её заострённый кусок, словно заточенный нож, пробил шкуру и чем сильнее конь метался, тем глубже её кромсал.

Погода наладилась только на следующий день, но ветер по-прежнему не утихал. Высоко летели облака, покрытые глубокими тенями причудливых форм. Против ветра, как бы навстречу облакам, потянулось — где стаями, где порознь — вороньё. Встречные потоки воздуха сносили птиц и отталкивали назад, иной раз, забавно заламывая им кверху крылья, а порой, и прижимая их тельца, точно камнем, к земле. Вскоре в поле, над мертвечиной, закружили пернатые, стремительно слетаясь вниз после долгой борьбы с назойливыми ветрами, — усаживались на дальних грядах.

Конь, всё ещё живой, стоял со сломанной ногой, застрявшей между спицами. Он уже не пытался её вытянуть: боялся острой боли. Обнажённая кость при любом движении цеплялась за дерево и резала шкуру.

Но едва завидев ворон, он медленными шажками отступил к мажаре, с трудом переступая с ноги на ногу, и заржал.

Он надеялся, что на его зов сбегутся местные; надеялся на племя людское:

— О люди подлые, о род порочный, о племя убийц!..

Этот крик огласил пустынную окрестность и затерялся в бешеном шуме ветра, задержав лишь на какие-то секунды приближение трупоедов. Осмотрительно и тактично, в чём-то даже дипломатично и терпеливо, вороны приближались к жертве, вертя головами и внимательно следя за ситуацией. Но особенно отличилась одна — по-видимому, самая энергичная, — которая больше всего жаждала свою награду и казалась наиболее ожесточённой из всех. Впрочем, возможно это было лишь пылким выражением важности интересов своего клюва и желудка или, как мы привыкли говорить, храбрости (то, что раньше было парадоксом, отныне стало аксиомой…) Она промаршировала к ноздрям убитого коня, из которых ещё сочилась не до конца запёкшаяся кровь, покрытая рыжеватой плёнкой. Своими быстрыми проницательными глазками она сразу заприметила то, что ей причитается. Не задумываясь, она вскочила на морду убитой лошадёнки, задрала кверху головку, расставила ноги на манер лесоруба, готовящегося к рубке, направила клюв перпендикулярно мёртвому глазу, и, словно железным кайлом, ударила в него с размаху. Примеру смелой вороны последовали её подруги. Одна — препарировала ребро, другая — щипала ногу, ещё одна — ковырялась в ране на черепе. Но больше всего отличилась эта (претендующая на титул «её размашество») — ей захотелось пробраться к мозгу — прибежищу вольной мысли — и сожрать его целиком. Она величественно сошла на ногу Винрыха, прошагала по его телу, успешно добралась до головы и принялась с энтузиазмом пробиваться сквозь череп — последнюю цитадель польского восстания.

Однако прежде чем она успела отведать его буйный мозг и оправдать свой славный титул, её неожиданно всполошил какой-то новоприбывший чужак, — он незаметно приближался, пригнувшись, как большой серый хищник. Нет, это вовсе был не шакал (что было бы весьма поэтично) — всего лишь убогий человек, крестьянин с ближайшей деревни. Просто на участке, который ему полагался в бессрочное пользование, обнаружились трупы — вот он и пришёл их убрать.

Мужик до смерти боялся москалей, поэтому полз чуть ли не на четвереньках. В то же время, его испепеляла жажда нарезать себе ремней и возбуждала сладкая надежда разжиться чем-нибудь ещё после люстрации[19] солдатского имущества: железного лома, толстых верёвок и одежды с трупа. Наконец он поднялся на ноги, возвышаясь над останками Винрыха, покачал головой и вздохнул, — потом встал на колени, снял фуражку, перекрестился и громко зачитал молитву.

Произнеся последний «аминь» — теперь уже с жадным блеском в глазах, — крестьянин первым делом бросился шарить по карманам и за пазухой у погибшего: искал кошелёк. Но ничего там не нашёл. Поэтому содрал с трупа сермягу, холщёвоё тряпьё, снял башмаки, стащил даже грязные портянки, обмотал всей этой рванью часть арсенала и поспешно удалился. А возвратился уже спустя час: прихватить оставшиеся трофеи. И только потом — около полудня, — пригнав пару лошадей, наконец, распряг покалеченного коня. Внимательно осмотрев его переломленную ногу, крестьянин пришёл к выводу, что она безнадёжно повреждена. Надо было удавить бесполезное животное. Он не медля накинул ему на шею бечёвку, привязал к ваге[20], волочащейся за его лошадьми, плюнул в ладонь да погнал скакунов со всего маху. Лошади резко дёрнули — петля сдавила глотку смертника и повалила его на землю. В одно мгновенье moriturus[21] подскочил на ноги и помчался во весь опор, вслед за тянущей его парой, ступая остриём большой берцовой кости по слякоти и камням.

Крестьянин аж зажмурился от омерзения, наблюдая за этой картиной. Он сейчас же отвязал бечёвку и остановил экзекуцию. Немного погодя, запряг лошадей в телегу и удалился. А объявился уже во второй половине дня, вооружённый перочинным ножиком, чтобы содрать с лошади, застреленной уланами, шкуру. И когда та была благополучно срезана, в конце концов, пришёл черёд и живого коня. Вот здесь-то мужик и призадумался, прикидывая как бы ему это сделать, — стал перебирать разные варианты. Он мог бы, конечно, заколоть дохляка и всё обстряпать одним взмахом, но ему не хотелось «мараться» — ни морально, ни физически. С другой стороны, крестьянин порядком опасался, что ночью кто-нибудь подкрадётся да и прибьёт конягу, а потом и шкуру сдерёт. И, в конце концов, колеблясь, проговорил лежачему:

— А подыши-ка ты ещё тут… Так и так к утру копыта протянешь. Уработался я. Иисус милосердный благословил меня… Авось никто ничего и не видел — может и не придут ещё за твоей шкурой. И на том спасибо. Подыши-ка ты пока здесь, бедняжка, подыши…

Немного в стороне, в том направлении, куда держал свой путь Винрых, располагались низины, засеянные картофелем. Когда обнаружилось, что грунт пропускает воду, проникая в помещичьи холодные погреба, последних перенесли в другое место, а оставшиеся после подвалов ямы — заросли сорняками. На дне и на стенах там разрослись кусты барбариса. Укрепляющие стены балки обвалились и, перемешавшись с комьями глины, превратили прежние погреба в пещеры и катакомбы, заполненные жидкой грязью. К вечеру, в одну из таких дыр, крестьянин выволок труп повстанца и останки коня без шкуры. Он их обоих втиснул в какую-то пещерку, затем стащил их тела при помощи жерди между балками и сорняками, а сверху набросал немного глины, чтобы вороньё не добралось до желанного «корма».

Так он и пошёл домой — с непокрытой головой и с молитвой на устах, — неосознанно и невольно, отомстив за вековечное рабство, за распространение невежества, за эксплуатацию, за посрамление и страдания людей. Необычайная и трогательная радость снизошла на его душу и разукрасила целый горизонт, весь его разум, всю землю — красивыми красками. И ото всей души, где-то глубоко внутри, славил он Бога за то, что тот, в безграничном милосердии своём, послал ему столько железного лома и ремней…

Как вдруг, в мёртвой тишине осеннего сумрака, прокатившись над самой землёй, до него донеслось отчаянное конское ржание. Крестьянин остановился, прикрыл ладонью, как козырьком, глаза от слепящего света, и стал всматриваться в сторону заходящего солнца.

На фоне лилового заката было видно коня, который опирался на передние ноги. Он мотал головой, выворачивал её в сторону могилы Винрыха и ржал.

Над конём, над этим живым трупом, хлопая крыльями, взлетая и опускаясь, кружили стаи ворон. Вечерняя заря быстро угасала. На смену свету шли: ночь, горе и смерть.

Перевод — Мирослав Малиновский