Стефан Кларк – Париж с изнанки. Как приручить своенравный город (страница 22)

Город постоянства перемен

После столетия почти нескончаемого разрушения можно было предположить, что город станет холить и лелеять свою уцелевшую архитектуру. Но нет, если и говорить о постоянстве парижан, то оно проявляется в бесконечном желании перекраивать городской пейзаж.

Каким-то чудом Первая мировая война и нацистская оккупация пронеслись над Парижем, практически не причинив ему вреда. В 1914 году бои шли уже в нескольких километрах от города, пока за дело спасения не взялись парижские таксисты, которые перевезли тысячи солдат на передовую, а те героически сдерживали врага и, сами того не сознавая, стали родоначальниками позиционной войны.

В годы войны случались воздушные налеты, город бомбила артиллерия, в том числе и «Большая Берта» – гигантская пушка, стрелявшая за сто километров. В общей сложности от бомб и снарядов погибло около 500 парижан, хотя, если сравнивать с тем, как немцы прошлись по Северо-Восточной Франции, Париж отделался легким испугом, разве что была разрушена станция метро «Корвисар» (Corvisart) и пробило большую дыру в крыше церкви Нотр-Дам де Виктуар во Втором arrondissement.

Во Вторую мировую обстановка была поспокойнее – город сдался без боя, но в 1944 году Ville Lumière был близок к тому, чтобы погасить свои огни раз и навсегда. Это произошло, когда Гитлер приказал коменданту Парижа, генералу Дитриху фон Шолтитцу, уничтожить город перед отступлением. «Париж не должен достаться врагу, – сказал фюрер, – а если это все-таки случится, то пусть ему достанется груда камней». Генерал отдал приказ своим войскам запалить Гран-Пале, но, как мы уже говорили во второй главе, он все-таки ослушался фюрера и не привел в действие взрывные устройства, заложенные под главными памятниками Парижа. Возможно, Шолтитц действовал из инстинкта самосохранения, а вовсе не из любви к архитектуре. Сровняй он город с землей – и одному богу известно, что бы с ним сделали французы. Как бы то ни было, Париж вздохнул с облегчением, когда встретил своих освободителей целым и невредимым, если не считать шрамов, оставленных взрывом Гран-Пале, посеченных пулями улиц и угрызений совести.

Тем более странно, что после двух мировых войн город снова взялся уродовать свой исторический центр. В 1963 году был объявлен план «реновации» (читай: разрушения) огромного сегмента старомодного Правого берега, от Сены до Восточного вокзала. В 1968 году снова загрохотали ядра строительной техники, круша хрустальные дворцы «Лез-Аль» парижского продовольственного рынка. Огромный кусок квартала Марэ тоже был разрушен, вместе с его бесценными средневековыми лестницами, каменными каминами, резными балками и другими архитектурными излишествами, которые приводят в восторг агентов по недвижимости.

На их месте Париж соорудил подземный торговый центр, который нагло присвоил себе имя «Лез-Аль» (это все равно что назвать новый хайвей «Тенистой аллеей»); пластиковый город, названный Кварталом часов (комплекс апартаментов и фотокопировальных мастерских, который вроде бы и в самом центре, но жилье там дешевое, поскольку все ненавидят эти здания); и разноцветный модернистский тостер Бобур (или Центр Помпиду, как называют его туристы; собственно, это и есть его официальное название).

Лично мне нравится Бобур, и утешает тот факт, что «Лез-Аль» сидит верхом на тоннелях, которые засасывают в себя транспортные потоки от Лувра и выплевывают их в нескольких сотнях метрах к северу. Но, откровенно говоря, если бы была проявлена хоть чуточка уважения к истории, Марэ можно было бы сохранить в границах, вдвое превышающих нынешние, а торговый центр «Лез-Аль» разместить в рыночных павильонах XIX века.

И это не единственный печальный пример. На протяжении 1960-х годов Париж пытался превзойти Османа, втиснув автострады в уцелевшие средневековые улочки. Plan autoroutier pour Paris^[113] был мечтой дорожных строителей, которых, видимо, огорчало то, что Париж выпадал из обширной национальной сети скоростных дорог. Им не терпелось пропустить высокоскоростные магистрали через весь город или под землей.

Спору нет, водители грузовиков были бы в восторге от возможности полюбоваться площадью Вогезов (Place des Vosges) в разгар марафона Кале-Бордо, да и туристским группам не пришлось бы останавливаться, чтобы посетить кладбище Пер-Лашез, – гиды могли бы показывать самые известные могилы по пути к туалетам в Тюильри, а оттуда, из Тюильри, с ветерком пронестись между ног Эйфелевой башни.

Если бы Plan autoroutier воплотили в жизнь, Париж имел бы не только périphérique по внешнему периметру и внутреннее кольцо Grands boulevards, но был бы расчерчен вдоль и поперек восемью четырех– или шестиполосными шоссе, а оба берега Сены стали бы магистралями.

Вышло так, что построены были только périph’ и часть дороги вдоль берега Сены. Вот почему сегодня, если заговорить с парижанами о les berges de la Seine (берегах Сены), они представят себе не мощеные дорожки и пешие прогулки вдоль острова Сен-Луи, а бесконечные автомобильные пробки. Правый берег превратился в бойкую автостраду от самой Эйфелевой башни до Берси на юго-восточной окраине города, а Левый берег был спасен только благодаря вмешательству президента Жискар д’Эстена в 1970-х годах.

Для жителей города эти новаторские идеи – что нож острый. В самом деле, над шеей Парижа ножом гильотины нависает вечная угроза модернизации. Как знать, вдруг кому в голову придет превратить Нотр-Дам в многоэтажный паркинг или сровнять Монмартр, чтобы построить на его месте городской аэропорт?

Хотя для меня этот постоянный дух перемен – единственное, что не меняется в Париже. Жизнь сама по себе все та же – разве что в других декорациях. Взять, к примеру, «Ля Куполь» – классическую брассери на Монпарнасе с потрясающими фресками в стиле ар-деко – настоящий монумент культуры парижского café. В 1980-е годы владельцы водрузили сверху остекленную башню – архитектурный вандализм чистой воды, можно сказать. Но интерьер брассери и жизнь, которая кипит в этих стенах, ничуть не изменились. Сегодня вы по-прежнему можете сидеть за столиком и наслаждаться устрицами в окружении фресок эпохи джаза. И вам плевать, сколько современных этажей нагромождено у вас над головой.

Конечно, про «Лез-Аль» и Бобур этого не скажешь, но даже они повзрослели и удачно вписались в парижскую жизнь. Студенты толпятся в очереди в библиотеку Бобура, а пешеходные улочки вокруг «Лез-Аль» облюбовала детвора из пригородов, которая бежит сюда из своих депрессивных новостроек. Подземный торговый центр ныне вмещает второй по величине в мире кинокомплекс^[114] с десятком кинозалов на более чем 3000 зрителей, и обслуживают все это хозяйство 120 человек персонала. Точно так же шли протесты, когда в 1989 году внутренний двор Лувра «осквернили» стеклянной пирамидой, но сегодня уже невозможно представить музей без этого футуристического входа. Пирамида Лувра была одним из прощальных подарков нации от президента Миттерана, и уж он точно не сказал бы, что игнорирует парижскую историю, когда заказывал это шокирующе модернистское сооружение. Наоборот, этим подарком он вписал себя в историю.

Так что, oui, Париж – красиво сохраненный исторический город, хотя мог быть сохранен и иначе, но тем он интереснее.

Словно пытаясь искупить вину за прошлые промахи и компенсировать нанесенный городу ущерб, нынешние власти хотят восстановить кое-что из утерянной красоты Парижа, и в первоочередных планах – освободить набережные от машин. Наконец-то появляется надежда, что колесо повернет в другую сторону.

6. Романтика

L’amour ne meurt jamais de besoin, mais souvent d’indigestion.

(Любовь никогда не умирает от нужды, но часто от несварения желудка^[115].)

Нинон де Ланкло, писательница и куртизанка XVII века

Amour^[116] гламур

Романтика – это, конечно, дело вкуса. Песня о любви заставит одного плакать от счастья, а другой потянется за наушниками. Парочка, познакомившаяся в снежную бурю, возможно, посчитает романтичным провести вечер, сунув ноги в ведро с мороженым. В этом-то вся прелесть романтики. Она очень личная.

Однако большинство согласится в одном – Париж романтичен по своей природе. Есть что-то особенное в сочетании этих закатов над рекой, уютных ресторанчиков, непринужденной элегантности и доступного шампанского, и это «что-то» затрагивает струну в сердце каждого.

Когда мы смотрим на знаменитую фотографию Робера Дуано с целующейся парочкой на парижской улице, подсознание убеждает нас в том, что если бы мы сейчас проходили мимо Отель де Виль, то у нас тоже возникло бы настойчивое желание прижаться губами к губам любимого человека. И возможно, вы, как и тот взъерошенный юноша на фото, тоже вытащили бы сигарету изо рта, чтобы сорвать поцелуй.

Дуано отщелкал сотни сцен парижской уличной жизни, некоторые кадры сняты экспромтом, другие тщательно продуманы, но неудивительно, что его «Влюбленные» – самое известное фото. В одном жесте, кажется, схвачена вся суть города.

И совсем не важно, что для этого снимка пара позировала. Дуано сделал его в 1950 году, работая над фоторепортажем для журнала «Лайф», а Отель де Виль был выбран в качестве фона с чисто прагматической целью, чтобы объект был легко узнаваемым для иностранцев. Так что это чистое искусство, не жизнь, но разве не все равно? В любом случае, это образ, созданный человеком, который любил город и понимал его, а исполнение просто блестящее – молодой человек на фото с такой страстью впечатался носом в лицо своей девушки, что та едва не падает без чувств в его руках.