Стефан Грабинский – Избранные произведения в 2 томах. Том 1. Саламандра (страница 34)
— Вы сегодня очень спешите? — спросила пани Гродзенская, взглянув на Хелену.
В ее глазах читался немой упрек.
— К сожалению, необходимость, — неловко объяснил я. — Заседание в союзе в половине шестого, а до места довольно далеко.
В холле Хелена схватила меня за руку, крепко прижав ее к сердцу:
— Юр, — молила она дрожащим голосом, сдерживая слезы, — не уходи от меня сейчас! Только не теперь! Меня что-то мучает…
— Ничего не могу поделать. Мое присутствие необходимо. Завтра я снова у вас. Не будь же, Хеленка, ребенком!
И я быстро сбежал по лестнице. Чья-то неумолимая воля толкала меня в сторону Парковой.
Я вскочил в проходящий трамвай, через четверть часа уже достиг хорошо знакомой мне улицы и пошел медленно, сдерживая шаг, чтобы внутренне овладеть собой. «Номер шесть! — повторял про себя, словно сомневаясь, вдруг забуду. — Номер шесть! но это же вилла Вируша! — вдруг осознал я, будто пробудясь от тяжкого сна. — Не любовница ли она Анджея Вируша?»
Мне стало весело. «Кама Бронич любовница Анджея! Ха-ха-ха! Великолепная мысль!» И все-таки на визитной карточке именно такой адрес. «Но почему он все скрыл от меня? Ведь я бывал здесь столько раз, и Анджей ни разу о ней не упомянул. Напротив, похоже, настроен к ней враждебно».
И что-то вроде неприязни к другу кольнуло меня. «Седой донжуан! — проворчал я сквозь зубы. — Старый гипокрит!»
Вот и вилла.
— Номер шесть, — прочитал я вполголоса номер на воротах, — номер шесть. Да, здесь. Никаких сомнений…
Калитка приоткрыта. Я вошел на тропинку. И задумался: «Что же теперь? Куда идти? Если через веранду, встречусь с ним, если с черного хода, его тотчас же известит слуга. И вообще, где, собственно, она живет? План дома и помещений знаю досконально. Неужели существует где-то тщательно замаскированная комната, о которой я до сих пор не подозревал? И кто меня туда проводит?»
В дом я вошел с черного хода и вдруг с удивлением остановился на пороге.
Передо мной в полумраке колонн тянулась коринфская галерея.
— Где я? Где я? — Голос мой звучал чуждо, словно спрашивал кто-то другой.
Куда исчезла узкая, обычно освещенная язычком газа прихожая, где Анджей провожал меня столько раз? А три двери, выходившие в прихожую, куда они подевались?
Я протер глаза — не сон ли это? Где-то под потолком мягким светом вспыхнула греческая лампа; от колонн на алебастровый пол под мрамор упали тени, наверху, на капителях распустились листья акантуса. Испуганный полумрак съежился, сник и притаился где-то в глубине каменной аллеи…
Вдруг между колоннами показался Вируш. Я видел его профиль — напряженно-неподвижный, глаза устремлены в пространство прямо перед собой: словно лунатик… Я подошел, хотел заговорить с ним, но вдруг, пораженный, замолк: Анджей не шел, а плыл в воздухе… и у меня на глазах растаял на фоне одной из колонн.
— Анджей! — крикнул я, обнимая рукой гладкую округлую колонну. — Анджей, да что же это такое?!
Мне ответило лишь странное искаженное эхо…
Я беспомощно отступил от колонны; жестокое одиночество закралось в сердце и овладело безраздельно. Наугад двинулся дальше, дошел до лестницы, круто устремленной вверх. По ступеням кровавым потоком стекала вниз алость ковра.
«Второй этаж?» — подумал я, всматриваясь в лик Меркурия, посохом державшего люстру у лестницы. Раньше здесь никогда не было лестницы! Ведь дом одноэтажный!
«Пожалуйста, туда — наверх, наверх» — гостеприимно приглашала протянутая рука изваяния.
Я начал подниматься. На втором этаже, прямо напротив лестницы широко раскрытая дверь в комнату.
Вошел. В глубине комнаты, склоненная над чашей стояла Кама, стиснув в поднятой руке шелковое лассо. Ее уста бормотали какие-то непонятные, темные слова.
Она подняла голову. Фанатичные глаза, глаза пантеры ударили хлыстом, парализуя волю.
— Наконец-то! — услышал я голос откуда-то из бесконечной дали и почувствовал, как ее губы впиваются в мои.
— Ты мой, — шептала она, оплетая меня своим телом, словно плющом. — Теперь ты мой! Любишь меня?
— Люблю, — ответил я безвольно, околдованный ее страстью. — Ты прекрасна, Кама!
И в самом деле, она была прекрасна. Из облегающей, шафранно-желтой туники в черных тюльпанах словно огненная орхидея поднималась ее маленькая стройная головка в ореоле волос медного цвета. Овальное лицо, бледное, с сеточкой голубых жилок на висках мерцало от сапфирового зноя глаз… Она бросилась на софу страстно-небрежная, грациозно-ленивая, искушающая.
— Иди ко мне, Ежи! — звала Кама.
Я сел подле, упиваясь гармонией и очарованием ее движений. Гибкое, обтянутое материей тело постоянно, едва уловимо, словно извиваясь, меняло очертания. Мимолетно скользнуло странное сравнение.
— Кама! Ты сейчас похожа на очаровательную золотую ящерку, греющуюся на солнце…
Она вскочила, словно от удара; в чудных бархатных глазах вспыхнули огоньки гнева:
— Как ты смеешь?
— Кама, что с тобой, разве я оскорбил тебя? Просто ни с того, ни с сего мелькнуло сравнение…
— Не выношу подобных сравнений, — ответила она и снова откинулась на софе.
— Прости меня, Кама.
Молча обвила меня руками и прижалась. Закружилась голова, сладостный трепет пронзил меня. Где-то в туманной дали мелькнула печаль голубых очей и растаяла — пурпурная завеса страсти тотчас заслонила видение. Я ласкал молодое, ароматное тело, мои обезумевшие губы упивались сладостью девичьей упругой груди, а руки с наслаждением погружались в медное руно волос, пропуская сквозь пальцы струящееся бесценное их золото…
Вдруг мои губы, блуждая по ее бедрам натолкнулись на препятствие: широкий черный шарф укрывал левое бедро.
— Сбрось шарф, Кама! Пусть губы мои впитают каждую клеточку твоего тела.
Она крепко прижала ладонью шарф и решительно отказалась.
— Нельзя.
— Да почему же?
Засмеялась вызывающе.
— Не будь слишком любопытен! Возможно, когда-нибудь позже, когда мы ближе узнаем друг друга, я тебе все объясню. Впрочем, так ли уж это необходимо? Ты безраздельно владеешь мной.
И она провела пальцами по моей груди.
— У тебя кожа нежная и белая, как у молодой девушки. Не принимаешь ли ты порой молочные ванны?
— Не выдумывай! Слишком дорогое косметическое удовольствие…
Она не ответила. Лишь участилось дыхание и страстно вздымалась грудь. Рука ее блуждала по моему телу, белые тонкие пальцы словно насыщались волшебством прикосновений.
Время шло. Часов в семь вечера, когда комната осветилась люстрой в виде паука о восьми ножках, мы оба истомились ласками. Прильнув спиной к ковру у софы, держась за руки, не отрываясь смотрели мы друг на друга в безумном упоении.
— Что за медальон? — спросила она вдруг, протянув руку к моей шее.
— Память, — неохотно пробормотал я, пытаясь стряхнуть любовное оцепенение.
Она положила медальон на ладонь и открыла.
— Оставь в покое, Кама, прошу тебя.
— А! Волосы! Светло-пепельные волосы!
Я вырвал медальон у нее из рук.
— Они так тебе дороги? — нахмурилась она. — Верно, ее волосы, не так ли? Той красивой панны, с кем ты был в маскараде?
— Да, это волосы из кос моей невесты.
— Ха-ха-ха! Какая чувствительность!
— Перестань, Кама!
— Почему же? Не ты ли мне запретишь?
— Ну прошу тебя, — добавил я мягче, — не стоит сейчас затевать подобный разговор. Хорошо?
— Ненавижу! — прошептала она злобно.