Стефан Анхем – Фабиан Риск (страница 28)

– Черт возьми. Посмотри сюда, – Лилья подняла одну из картин и поставила ее на мольберт.

Хотя она была выполнена схематично, толстыми мазками и яркими красками, было понятно, что на картине изображена проломленная голова человека. Соня наверняка бы сказала, что Шмекель одарен, а картина представляет интерес. У Фабиана она вызвала только отвращение. Снесенная с плеч голова свободно парила на белом фоне. С шеи свисали куски трахеи, жил и вен. Нос был вдавлен внутрь, а кожа на больших участках левой половины лица снята так, что обнажились жилы, черепная коробка и части глазной впадины.

– Можно говорить что угодно. Но, во всяком случае, у него есть талант.

Лилья подняла с пола еще несколько картин. Все изображали изувеченные и переломанные части тела. Пара отрубленных стоп рядом с окровавленным топором. Торс с двадцатью ножевыми ранами; из одной раны торчал нож, повернутый на четверть оборота.

– Не знаю, что ты чувствуешь, но теперь я лучше представляю себе того человека, которого мы ищем, – сказала Лилья.

– Вопрос только в том, один ли это человек, – заметил Фабиан.

– Что ты хочешь сказать?

– Точно не знаю, но тот, внизу, – сама гармония, хотя это может быть лишь видимость. Поневоле задумаешься, что у него в душе. А здесь он вот какой.

– Может быть, у него кто-то живет? И этот человек пользуется его машиной?

– Но ведь на верхнем этаже только одна спальня?

Лилья кивнула.

Они замолчали и разошлись в разные стороны. Словно у обоих возникла потребность поразмышлять, увязать одно с другим. Они смотрели на тюбики с краской, мольберты и странные картины. За горшками с кистями стояла старая металлическая шкатулка голубого цвета с облупившейся по краям краской. Фабиан осторожно поднял ее и открыл. В шкатулке оказалось штук пятьдесят полароидных фотографий, и как только он увидел разбитое и распухшее лицо, сразу же понял, как все взаимосвязано.

16 декабря

Вчера я был в больнице.

Они ждали меня в моем дворе. Я побежал, но они догнали меня и потащили на детскую площадку. Я пытался защищаться, но упал, и они продолжали меня пинать. Я закрывал голову, но они все равно продолжали. Сначала было жутко больно. Потом стало типа все равно. Слышал, как они смеялись и показывали друг другу, как надо бить. Но тут пришел какой-то дядька, закричал, и они убежали.

Попытался встать, но не получилось. Голова кружилась. Дяденька помог мне и спросил, как меня зовут, и сказал, что у меня голова в крови и что мне надо в больницу. Я отказался назвать свое имя, хотя он настаивал. В конце концов он ушел, и тогда я смог пойти домой, хотя было трудно и очень долго.

Мама заплакала. До этого я видел ее плачущей только один раз, когда она ругалась с папой. Но не так сильно. Я сказал, что ввязался в драку и сам виноват. Она хотела знать, с кем и был ли это кто-то из класса. Я только сказал, что я их раньше никогда не видел.

Думаю, она мне поверила.

Хорошо, что у меня сломаны два ребра, сотрясение мозга и несколько глубоких ран. Теперь я смогу сидеть дома до самых рождественских каникул!

PS: Когда я пришел домой, Лабан тихо лежал в клетке, как будто спал, хотя на самом деле он не спал. Воткнул иголку ему в спину. Сначала он заскулил и попытался вырваться, но я держал его очень крепко. Затем он стал бегать по клетке, словно за ним кто-то гонится. Чертовски клево.

25

– Ты уверен? – Тувессон посмотрела на полароидные снимки, разложенные на столе, и показала на разбитое лицо.

– Да, – Фабиан был полностью уверен. Как только он увидел снимки на чердаке в Лунде, до него дошло: Клаес Мельвик и Руне Шмекель – один и тот же человек. – Тогда у нас есть четкий мотив, а также привязка и к машине, и к убийству Йоргена и Гленна. Не понимаю, почему мне не пришло это в голову раньше.

Сейчас они были вдвоем. Тувессон проинформирует остальных, как только они все обсудят до конца.

– О’кей, значит, Клаес Мельвик стал Руне Шмекелем, – Тувессон подняла глаза от снимков и встретилась взглядом с Фабианом. – Но зачем?

– Вероятно, чтобы раз и навсегда сбежать от своих мучителей и больше не попадать в такие ситуации, – Фабиан кивнул на поляроидные снимки разбитого лица. – В 1993 году он поступил в больницу Хельсингборга, согласно рапорту, скорее мертвым, чем живым. Чтобы его спасти, понадобилось тридцать шесть операций, и это не считая пластических.

– А мучителями ты называешь Йоргена и Гленна?

Фабиан кивнул и подошел к портретам Клаеса Мельвика и Руне Шмекеля, висевшим на доске рядом. Теперь он видел, что это один человек. Шмекель явно делал пластические операции и выглядел по-другому. Но если знать, ошибиться было невозможно.

– Он даже не заявил в полицию? – продолжила Тувессон.

– Нет, вместо этого он уходит в подполье и меняет имя и фамилию, чтобы спокойно планировать свою месть.

– Это, без сомнения, сильный мотив, – заметила Тувессон. – Вопрос заключается только в том, выполнил ли он свой план? Или другие его одноклассники тоже могут находиться в опасности?

– Ты имеешь в виду, кто еще над ним издевался?

Тувессон кивнула. Фабиан задумался и посмотрел на увеличенную фотографию класса, на которой был изображен он сам, а изображения Йоргена и Гленна перечеркнуты. Он не мог вспомнить, кто еще третировал Клаеса. Сам он всегда только отводил глаза и пытался сделать вид, что ничего не происходит. Он покачал головой.

Тувессон кивнула и посмотрела в окно на Хельсингборг.

– Я созову пресс-конференцию, и на ней мы объявим его в розыск.

Фабиан сел за письменный стол Эльвина и стал просматривать старые классные фото из альбома девятых классов. Он уже смотрел альбом несколько раз, но хотел убедиться, что ничего не пропустил. Правда ли, что только Йорген и Гленн мучили Клаеса? В каком-то смысле виноват весь класс, поскольку они все допускали издевательства. Не говоря уже об учителях.

Он остановился взглядом на Лине. Она по-прежнему не давала о себе знать и, возможно, и не станет этого делать. Он вспомнил, как они оба жили на улице Дальхемсвеген – он в доме 143С, а она в 141В, доме напротив – и как он впервые встретил ее.

Это было летом того года, когда они пошли в первый класс. Он стоял на парковке рядом со своим тренером по теннису и чеканил мяч. Он не заметил, как она подошла. Она просто сидела на бордюрном камне и смотрела. Она была как видение – со своими длинными светлыми косами, в зеленой юбке и гольфах. У нее даже была теннисная ракетка.

Никто из них ничего не сказал, и он изо всех сил старался не смотреть на нее и делать вид, что не замечает ее присутствия. Ему даже не пришло в голову предложить ей попробовать почеканить, и попытка поставить рекорд внезапно показалась совершенно неважной. Надо только как можно сильнее бить по мячу.

Наконец голубая резинка, связанная в нескольких местах, порвалась, мяч полетел по длинной траектории и через несколько секунд приземлился далеко на улице Дальхемсвеген. Они довольно долго стояли и смотрели вслед мячу. Никто из них ничего не сказал, но он помнил, как было глупо стоять просто так. Он ведь по-прежнему притворялся, что ее там нет, и понятия не имел, как ему выйти из положения.

«Хочешь, я помогу тебе искать мяч?»

Он помнил каждое слово, словно это был номер лотерейного билета, сделавшего его миллионером. Молчание было нарушено, и он, наконец, мог посмотреть на девочку.

«Нет. Я все равно собирался купить новый», – ответил он, повернулся к ней и к тренеру спиной и ушел. Только через несколько часов он прокрался назад, чтобы забрать мяч, но мяча нигде не было.

Зазвонил мобильный, Фабиан вздрогнул и случайно опрокинул стакан с водой. По столу растеклась лужица, и Фабиан быстро убрал школьный альбом и кипу документов, одновременно поднося телефон к уху.

– Риск.

– Меня зовут Дуня Хоугор. Я звоню из полиции Копенгагена, отдел убийств. Я бы хотела поговорить с Утесом.

– Понимаете, я здесь новенький и не знаю, как переключать звонки. Может быть, я чем-то могу помочь?

– Это по поводу убийства Метте Луизе Рисгор и покушения на убийство полицейского Мортена Стенструпа. Насколько я понимаю, мы ищем одного и того же преступника.

– Дуня, хорошо, что вы позвонили. Но думаю, лучше всего вам поговорить с моим начальником Астрид Тувессон.

– Именно этого мне бы не хотелось.

Фабиану удалось спасти большинство документов от наводнения, в результате которого образовался ручеек, в свою очередь превратившийся в небольшой водопад, льющийся через край стола на пол.

– А почему, позвольте спросить? – он залез под стол и пожертвовал сегодняшним выпуском местной газеты.

– Мой начальник, Ким Слейзнер, дал моему отделу четкое указание не обращаться к вам. Не спрашивайте, почему.

– Иными словами, это неофициальный разговор.

Фабиан наблюдал, как первая страница газеты с нечетким снимком стоящего под углом погрузчика на складе строительных материалов Åstorps Byggvaror темнела по мере того, как пятно растекалось.

– Совершенно верно. Давайте поможем друг другу.

– Как с машиной? Вы что-нибудь в ней нашли? – Фабиан как раз собирался встать, но тут увидел ключ, прилепленный скотчем к нижней части столешницы.

– Я бы не хотела обсуждать это по телефону. Лучше, если мы сумеем встретиться.

– О’кей. Я подумаю и перезвоню.

– Разумеется. Вы знаете, как меня найти.