Стася Берг – Дневник макарухи (страница 2)
Иногда любовь – это просто не гладить то, чего ты не понимаешь.
Но я, как обычно, решила проявить инициативу.
Как говорит тётя Анжел: “Когда женщина берётся за то, что ей не поручали – жди катастрофу или варенье.”
Увы, в этот раз было не варенье.
День начался спокойно.
Слишком спокойно – а значит, подозрительно.
Солнце пробивалось сквозь штору, кот вальяжно растянулся на подоконнике, Вардан – ещё в душе.
Кофе уже закипал, а я на автомате начала приводить в порядок квартиру, в надежде успеть почувствовать себя «женой, у которой всё под контролем».
На стуле в спальне, как всегда, лежал орарь Вардана.
Тонкий, длинный, с вышивкой и историей.
Полуразвернутый, небрежно переброшенный через спинку.
Как будто это не литургический символ, а полотенце после бани.
Я остановилась.
Смотрела на него пару секунд.
И – о, великая женская мысль: “А что, если его чуть-чуть отпарить?..”
Без фанатизма.
Просто – выпрямить залом у шва, чтобы на службе лежал ровно, а не как у охранника в супермаркете.
Я достала утюг.
Развернула гладильную доску – та, как обычно, скрипнула, как старый диакон в коленях.
Положила орарь на мягкое полотенце, чтобы не повредить вышивку.
На лице – сосредоточенность. В душе – тревога.
Помолилась в уме. Установила режим «шёлк».
И начала.
Шшшш… Пых. Тссс.
Что-то запахло.
Не кадило.
Это был запах расплавленного синтетического золота и моей горящей совести.
– Анаит?.. – донеслось из ванной.
– Да, любимый? – (голосом на три октавы выше обычного).
– А что пахнет?
Я резко выдернула вилку из розетки.
Сердце застучало. На губах – соль. На ладонях – паника.
Орарь дымился. Прямо на крестике – пятно. Тёмное, едва заметное, но вечно обидное.
Я почувствовала себя блудным сыном. Только вместо свиней – утюг.
Вместо покаяния – сырой пот и желание сбежать из окна.
– Это… я. Гладила твой орарь.
– Что ты с ним делала?
– Служила. Как могла. С паром.
В этот момент он вышел из ванной.
В полотенце, босой, с каплями воды на ключицах – и взглядом, который колебался между “я люблю тебя” и “я сейчас рыдать”.
Он подошёл к столу.
Посмотрел на орарь. Потом – на меня.
И тихо сказал:
– Ты гладила его с паром?..
– Он тогда ровнее.
– Он тогда не живёт, Анаит. Это как свечу тушить феном.
Мы оба замолчали.
Я хотела сказать что-то вроде: “Это всё утюг!”
Но вместо этого просто села на край кровати и уткнулась в ладони.
– Прости… я хотела как лучше.
– Я знаю, – мягко сказал он. – Это и пугает.
Кот запрыгнул на стол. Понюхал орарь. Мяукнул.
Как будто говорит: “Вот поэтому я ничего не глажу.”
Вардан взял чашки. Налил кофе. Принёс одну мне.
Сели. Пили. Я – в слезах. Он – в молчании. Кот – в ожидании драмы.
– Знаешь, – наконец сказал он, – я мог бы тебя отругать.
– Но не хочешь?
– Не могу.
– Почему?
– Потому что это было очень… ты. Ты же хочешь, чтобы всё было идеально. Даже если надо жечь.
Потом он вытер мою слезу.
Снял с моей головы платок, встряхнул, снова завязал – чуть кривовато, но с любовью.
– В следующий раз, – сказал он, – просто повесь его на плечо. Как есть. Он служит и мятым. Главное – не сожжённым.
Старый орарь я не выбросила.
Я аккуратно сложила его и убрала в ящик рядом с письмами и старым рецептом от бабушки.