Стася Андриевская – Потому что (не) люблю (страница 41)

— Куда пойдём-то? — глядя на бескрайнюю равнину девственного снега, нахмурился я. — Связи по-прежнему нет.

— На Запад, — глянув на небо, уверенно кивнул Лёшка. — По компасу. Но, надеюсь, нас всё-таки раньше заметят. Не знаю, как сильно мы сбились с пути, но в любом случае, есть надежда, что шли в нужном направлении.

Всё это выглядело так ненадёжно… но Лёшка долгое время работал спасателем МЧС, возглавлял поисковые отряды и уже почти десять лет водил экстремальные группы, и нам не оставалось ничего, кроме, как довериться ему.

Ещё через час, выпустив в небо очередную сигналку, он неожиданно нарушил негласное правило не лезть с разговорами о личном:

— Так ты чего пошёл-то сюда? Из-за жены? Винишь себя?

И я вспомнил, что кроме того, что прямо сейчас являюсь частично подмороженным, давно немытым телом в куртке-аляске экстремальной расцветки, я ещё и «публичное» лицо города. Человек, кости которого время от времени не перемывает разве только самый ленивый журналюга. Усмехнулся неожиданной дешевизне связанных с этим понтов: тачка за двадцать лямов с набором царапин на капоте — повод считать себя униженным настолько, что вместо того, чтобы продать её и пустить деньги, например, на благотворительность, я предпочёл её уничтожить? И это «большой» деловой человек? Серьёзно?

Как всё-таки глубоко видела мою дурость Маринка. Знала и просчитывала наперёд каждый загрёб. В отличие от меня самого, который не видел дальше своего носа.

— Да чего винить-то. Она же в итоге жива, здорова. Просто красиво ушла. — Помолчал и всё-таки сказал это вслух: — К другому.

— Даже так?

— Угу. Я её почти три месяца тогда искал, а оказалось, всё зря.

— Как сказать. Всё ведь зависит от того, зачем искал. Если чтобы вернуть — то, может и зря. А если чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, то цель достигнута. Разве нет? Но сейчас-то речь не об этом, а о том зачем сюда пошёл? Да ещё и так экстренно. Пётр с Николаем, вон, больше полугода только присматривались к маршруту, а потом ещё столько же решались. — Задержал пытливый взгляд на моём лице. — А ты? Нашёл что искал?

Я промолчал, внезапно озадаченный этим вопросом. Лёшка кивнул:

— Подумай об этом. Скоро конец пути, сейчас самое время подводить личные итоги.

А ближе к вечеру следующего дня на наш след вышли привлечённые огнями ракетниц оленеводы.

***

Вернувшись в обычную жизнь, первым делом обнаружил, что не могу больше находиться в собственном доме. Не хочу, потому что он пуст, как только может стать пустым место, утратившее для тебя всякий смысл. Я понял это остро и ясно, едва остановившись перед воротами… и так и уехал оттуда, даже не выйдя из машины.

Заселился в городскую квартиру, перенаправил сюда Нину, рассчитал садовника.

Ещё через сутки рванул в Воронеж. Не был там с того самого раза, когда Владька загремел в больницу с ветрянкой. Просто не мог пересилить бушующую в груди вину перед Маринкой. А сейчас наконец понял, как это глупо. Сделанного не вернуть, не исправить. Надо просто вносить корректировки и жить дальше.

Сашка уже должна была родить, и ей сейчас, скорее всего, не до Владьки. Так почему бы мне не забрать его на все новогодние, не съездить, наконец, на тёплое море?

Но и здесь всё оказалось гораздо проще, и даже банальнее, чем я себе напридумывал: за эти четыре месяца Владька от меня окончательно отвык. Чисто механически ещё называл папой, но всё чаще сбивался на простого «Данилу». С завидной детской непосредственностью не скрывал, что ждёт от меня дорогих подарков, но при этом наотрез отказался не то, что ехать со мной куда-то далеко, но даже просто пару дней пожить со мной в гостинице на соседней улице. Артёма уже без палева называл просто папой и не умолкая галдел: «папа то, папа сё»…

Сашка поначалу нервничала и пыталась его одёргивать, а потом не выдержала:

— Дань, мы тебе очень благодарны за всё, правда. Но пойми, сейчас ты просто… — Замялась. — Понимаешь, я и правда думала раньше, что в этом не будет никаких сложностей, но я просто не знала, что такое взрослеющий ребёнок. А теперь знаю, и… — снова замялась.

— Ну говори, говори, — кивнул я, и без того прекрасно понимая, что она хочет сказать.

Ведь это мы, выбитые из колеи, одержимые личными амбициями и выгодой взрослые, долго мечемся и цепляемся за прошлое, прежде чем смириться с тем, что его не вернуть. А дети просто живут здесь и сейчас, и все истины для них просты и очевидны: папа — это не тот, кто платит, а тот, кто каждый день рядом, кто хвалит и журит, поддерживает и наставляет. Служит примером тебе, любит маму и сестрёнку. Тот, с кем всегда есть о чём и поговорить и помолчать, и не приходится вежливо разрешать взять себя за руку, потому что так, строго нахмурившись, велела мама…

— Раньше, когда у меня был только один ребёнок, я этого не понимала, но теперь… — Снова попыталась Сашка. — Ты лишний в нашей семье, Дань. Прости. Это, наверное, грубо звучит, но я не знаю, как сказать по-другому. Стоит тебе только появиться, и начинается: я нервничаю из-за чувств Артёма, он нервничает из-за своего авторитета в семье, а Влад вообще не понимает кто ты такой, и почему он обязан гулять с тобой, вместо того чтобы играть с мальчишками. Это раньше он просто принимал то, что ему говорили, а теперь задаёт вопросы. И это не те вопросы, на которые я могу дать ему понятные ответы, понимаешь?

— Но другие же как-то справляются? Наша ситуация не уникальная.

— Но мы — не другие! Я не знаю, как справляются они, а мы умеем только так, как мы умеем. И я просто боюсь за свою семью! Ты в ней лишний, ты вносишь в неё диссонанс. Сам подумай — по сути мы с тобой чужие, случайно пересекшиеся и связанные лишь общим ребёнком люди, но я живу как в паутине, за всеми этими твоими директивами отчитываться по каждому Владькиному чиху. Однако, ты не выходил на связь четыре месяца, и, как видишь, небо на землю не упало. Мы с Артёмом любим Влада, заботимся о нём и сами прекрасно знаем, что и в какой момент ему нужнее. Нам это виднее, потому что мы всегда рядом с ним, понимаешь?

— Ну и чего ты хочешь? — с трудом сдерживаясь, процедил я. — Чтобы я отказался от сына?

— Не отказался, но отошёл в сторону. На время. И это ради него же, Дань! Сейчас ему нужна нормальная, понятная семья. Но когда-нибудь он повзрослеет, и с ним уже можно будет говорить иначе. Тогда ты сможешь снова появиться в его жизни, и вы с ним будете общаться уже напрямую, без меня. Просто подожди немного. И нам даже денег от тебя не надо. Мы сами справимся, правда!

Я думал об этом всю ночь, куря одну за другой у окна в гостинице. В словах Сашки были и смысл, и правда. Правда и смысл были также и в моём желании видеть, как растёт мой сын и активно контролировать его благополучие.

Но что, если как Маринка создала музей нашего сына из его комнаты — так и я невольно сделал его музеем живого мальчика? Вот только Владислав — не Владлен, как бы ни были они похожи внешне. И придирчиво контролируя жизнь младшего сына, я не верну к жизни старшего. Вот такая болючая истина.

По итогу поездки мною было принято решение назначить Владу ежемесячное содержание, которое будет начисляться автоматически, исключая необходимость наших с Сашкой контактов. При этом я оставил за собой право иногда звонить ей, узнавать, как дела у сына, а она — обращаться ко мне за помощью в случае экстренных ситуаций, связанных с ним же.

Я не отказался от сына, просто отошёл. На время. Но когда-нибудь он станет взрослым, и мы ещё обязательно заобщаемся с ним как мужчина с мужчиной.

Вернувшись в город, я с головой окунулся в разгребание накопившихся дел. Это помогло не думать о личном и даже почти не замечать щемящей пустоты в груди, когда падал в одинокую постель по вечерам.

Но хуже всего бывало, когда мне снилась Маринка. Ведь если днём я упорно гнал мысли о ней, то ночью мне не хватало на это воли, и я снова и снова проваливался в дурман нашей былой любви, в возможность слышать её голос, заглядывать в глаза, касаться её кожи… Я ненавидел эти сны. После них я просыпался опустошённым, и мне каждый раз приходилось снова собирать себя по частям. Это чертовски злило, ведь прошло уже столько времени, а я до сих пор не знал, что с этим делать. Поэтому работал, работал и работал.

За четыре дня до нового года я вывел «Птиц» с баланса РегионСтали и добровольно вошёл в холдинг Северстали на правах ведущего металлургического предприятия Южного региона. Таким образом я потерял часть горизонтальной монополии по области, но приобрёл дополнительную стратегическую поддержку по вертикали. После чего официально зарегистрировался ведущим частным меценатом «Птиц» и, приняв бразды управления центром, запустил процесс учреждения на его базе независимого благотворительного фонда. По сути, всё оставалось как прежде, с той лишь разницей, что теперь организация была надёжно защищена от упразднения Северсталью. А благодаря тому, что из местечкового кризисного центра «Птицы» превращались в большой благотворительный фонд, доступ к почётному участию в нём получили многие видные деятели бизнеса, политики и общественности, а также частные меценаты и благотворители. Это, в свою очередь, дало центру возможность расширяться вообще по всему миру, переходя на международный уровень.