Стасс Бабицкий – Волошский укроп (страница 8)

— Чего прикажете-с, господин хороший?

— А нет ли у тебя волошского укропу, на продажу? — произнес Митя заранее заготовленную фразу.

Мармеладов с кавалергардом зашли в лавку через другую дверь. Пока Ершов заигрывал с модисткой, подрезающей ленты на новых шляпках, сыщик прислушивался к диалогу по-соседству.

— Никак не имеется, — лицо продавца приняло огорченное выражение. — Но мы сию приправу при засолке огурцов используем. У нас свои-с, отменные! Изволите на пробу?

— Да чего же просто так пробовать. Ты уж, мил-человек, водки налей, — Митя постукивал тростью, разыгрывая роль скучающего барина, чтобы не вызвать подозрений и не спугнуть Мисимова прежде времени. Так они договорились с Мармеладовым. Даже карету оставили в трех домах, за углом, а то больно приметная.

— Водки не имеем-с, — сокрушался щекастый, надевая еще одну маску, на сей раз трагически-скорбную. — Герб с двери сняли еще в прошлом годе.

— Ладно, сквалыга, давай так.

Митя захрустел огурчиком, расхваливая на все лады. Не только для виду, ему и вправду понравился нежный, чуть сладковатый вкус. К тому же вспомнилось, что толкового завтрака сегодня не получилось, а обед они проездили в суете.

— Кто же такие рассолы вытворяет? Вкуснейшие!

— Наш приказчик, г-н Мисимов. Передам ему слова ваши, то-то обрадуется. Он всего на минуту отлучился, лекарство от перхотки принять. А вот-с, уже возвращается, — продавец прислушался к скрипу ступеней, — сейчас и похвалите.

По лестнице торопливо спускался человек средних лет в простой рубахе. Сюртука на нем не было. Весь его бледный и изможденный вид свидетельствовал о недавно перенесенной болезни, победить которую до конца так и не удалось. Приказчик замер на мгновение, согнулся в три погибели, озираясь вокруг и вдруг закричал. Громко и жутко, хватаясь то за живот, то за горло. Сойдя с последней ступеньки, он рухнул на колени, как бы признавая свою вину, а потом и вовсе упал, ткнувшись лицом в неструганные доски пола. Тут же под его головой стала разбегаться во все стороны кровавая лужица.

Сыщик одним прыжком перемахнул через прилавок, перевернул тело на спину и прислушался к дыханию. Подержал руку на груди.

— Сердце не бьется. — произнес Мармеладов, вставая. — Кончено.

Модистка заголосила, вторя ей начал поскуливать и щекан. В лавке сразу потемнело, словно тучи набежали на ясное небо. На самом же деле, в чем и убедился Митя обернувшись, витрину облепили многочисленные зеваки, которых привлек страшный крик из вполне респектабельного заведения. Подобные вопли, донесшиеся из трактира с потемневшей вывеской, вряд ли кого удивили бы. А тут сразу набежала толпа. Некоторые особенно любопытные прохожие порывались открыть двери, чтобы заглянуть внутрь и задать сотню вопросов.

— Господа, не впускайте никого! — скомандовал Мармеладов. — Натопчут, улик не останется. А этих двоих не выпускать.

Он кивнул на побледневшего продавца и враз замолчавшую барышню. Те вдруг осознали, что во всем этом пренеприятном деле они стали главными подозреваемыми. Щекастый осел на пол, прямо у раскинутых рук Мисимова, но тут же, осознав, что рядом покойник, начал отползать. Тело его стало подобно войлочному шарику, ноги уже совсем не ощущались, а вот паники в лихорадочно бегающих глазах было с избытком. Галантерейщица, напротив, подбоченилась и сверкала глазами из-под шляпки — попробуй, подойди.

Впрочем, адъютант и не собирался этого делать. Он уперся плечом в боковую дверь и старательно закрывал задвижку. Мите же достался центральный вход. Трое или четверо любопытных переминались на пороге, желая узнать подробности ужасной драмы, но трепеща при виде крови. Сзади на них напирали, подталкивая в спину те, кто и крови-то еще не увидел, да шибко хотел разглядеть. Почтмейстер захлопнул дверь, выдавливая непрошеных визитеров.

— А чегой-то они там скрывають? Видать убили кого, да следы прячуть, — послышались возмущенные крики с улицы.

— Батюшки-святы! Да никак они приказчика застрелили? — ахнула мещанка, заглянувшая в просвет между фруктами. — Ироды проклятыя!

— Глупындра! Как бы оне застрелили? — старик с жидкой бороденкой плющил нос о витрину рядом с ней. — Это ж грохот на всю округу стоял бы. А тут токмо крик — и тишина. Не иначе ножом пырнули…

— Грабят лавку, поди, — закричал мальчишка, повисший на фонарном столбе, чтобы хоть что-то разглядеть. — Зовите городового!

А тот уже спешил к лавке, громким свистом созывая полицейских на подмогу. Толпа с еще большим азартом устремилась внутрь, выламывая дверь лавки и оттесняя Митю. И ни за что бы не удержать оборону в одиночку, но тут вовремя оказался рядом Платон Ершов. Вдвоем справились, задвинули засов.

В это время Мармеладов вернулся из-за прилавка.

— Отравление, — констатировал он. — Причем, возьмусь утверждать, тем же ядом, от которого пала лошадь. Смотрите, кровь у приказчика пошла из носа и из горла. Все, как в утреннем случае. Только доза больше. Лошадь еще полчаса мучилась, а этот сразу, даже стакан не допил. Бросил. Я у него в каморке обнаружил осколки и пролитое на пол питье. Видимо, Мисимов почуял неладное. Да и как не почуять, если внутри огонь полыхает — заметили, как приказчик скрючился, как за живот хватался? Он спустился, чтобы на помощь позвать, но яд…

Сыщик оглядел убитого без малейшего намека на сожаление. Его занимали сейчас сразу несколько необъяснимых загадок, которые, как можно было предугадать, сложатся в одну большую тайну. Скорее всего, отвратительную. Но первый из моментов сыщик затеял прояснить тут же, не отходя от коченеющего тела.

— Скажите-ка, — начал спрашивать продавца, но отметив общую обмяклость и мертвенный ужас на округлом лице, переадресовал вопрос модистке. — Скажите-ка, за какой надобностью Мисимов выходил из дома нынче утром? Он ведь и вправду был болен, кровать разобрана, простыни пропитаны потом, да и в комнате дух тяжелый — окно давненько не открывали.

— Мне почем знать?! — барышня стояла все так же, уперев руки в бока. — Поднялся ни свет, не заря. Прошел мимо, не глядя по сторонам, вниманием меня не почтил.

И тут же поджала губы, давая понять всем присутствующим, что добавить ей нечего. Мармеладов сделал знак бровями кавалергарду и тот, понимающе кивнул.

— Помилуйте, Изольда, душа моя, — ах, пройдоха, уже и познакомиться успел, изумился Митя, а Ершов продолжал бархатным голосом. — Ваша прозорливость, уверен, уступает лишь вашей бесподобной красоте. Эти глаза, — осмелюсь ли сравнить их с небесными звездами, ведь даже звезды стократно тускнее, — глаза, способные не только пленять мужчин целыми эскадронами, они ведь также наверняка подмечают незаметные остальным детали.

Вся эта тирада, произноси ее Митя, показалась бы сущим бредом. Да и в язвительных устах Мармеладова не имела бы успеха. Однако юный красавец, приближаясь шаг за шагом к строгой барышне, наполнял слова столь жаркой страстью, что та моментально растаяла.

— Кое-что заметила, как без этого… Знаете, Платоша, а ведь приказчик так никогда прежде не уходил. Мисимов дотошный был, цеплялся ко всем хуже пиявки. Непременно заглянет под прилавок, проведет пальцем — нет ли где пыли-грязи. Указания подробные оставит, кому в долг не отпускать больше, он же книги учетные сам вел, расписки подшивал, векселя… Дверь вот эту… — модистка протянула руку и вроде как теряя равновесие, невзначай вцепилась в мужественное плечо кавалергарда. Ершов подхватил ее за талию сильной рукой, заслужив благодарно-восторженный взгляд девицы.

Мармеладов кашлянул, призывая продолжать, но модистка не обратила на это внимания. Пришлось напомнить:

— Дверь вот эту…

— Дверь? Да-да, сударь, — говорила она по-прежнему глядя лишь на Платона. — Вот этой самой дверью так хлопнул, аж стекла задрожали. Хотя обычно бережно затворял.

— Может быть еще какая-нибудь деталь? — уточнил адъютант по особым поручениям.

— Мисимов сутулился всегда, плечи опускал, а тут, словно подменили: идет прямой, как башня, голову держит высоко. Смотрит прямо, совсем как кавалергард на параде, — модистка уже почти забыла про покойника на полу, смотрела только на Ершова и говорила с придыханием, но тут взгляд ее упал на струйки крови, вытекающие из-под прилавка. — Ох ты Боже мой… Я, признаться, удивилась, куда это он собрался в такую рань. Лавку мы с восьми утра открываем, а тут еще и не собирались даже. Вообще-то в праздник нам работать и не положено, но приказчик велел торговать — говорит, у купца Филиппова будет закрыто, у madame Монклер тоже. А мы соберем всю деньгу.

Митя все еще удерживал дверь, не надеясь на хлипкий засов, который уже поддавался под натиском любопытствующих. Но тут снаружи раскатисто прогремело: «Эт-та-а что за безобр-р-разие? Р-р-разойдись!» и тут же давление на дверь ослабло. Городовой наконец-то протолкался через толпу и настойчиво колотил в дверь.

Мармеладов поспешил уточнить:

— А заметили ли вы, куда пошел приказчик по улице — направо или налево?

— Никуда не пошел, — модистка поджала губы. — Его извозчик ждал, прямо у входа. Сел в коляску и поехал.

Сыщик оставил Ершова объясняться с полицейским, а также улаживать дела с обладательницей пленительных глаз. Сам же, вместе с приятелем, вышел на улицу.

— Извозчик, Митя. Извозчик! — он ходил туда-сюда, три шага вперед и столько же назад, расталкивая галдящих зевак. — Зачем приказчику нанимать коляску, чтобы потом пересаживаться? Это же нелогично! Ехал бы уже до нужного места. Но он опаздывал к намеченному времени, к спектаклю в вагоне конки. Мы снова убеждаемся, что пассажиры просто играли свои роли. А еще из описания следует, что приказчик был подавлен и нетипично хмур.