Стасс Бабицкий – Волошский укроп (страница 17)

— Рад бы вас утешить, Николай Павлович, но… Это невозможно. Во время недавнего путешествия в Европу, я посетил парижскую школу гипноза. Их эксперименты вызывают живейший интерес, к тому же зимняя Франция не располагает к долгим прогулкам, потому я провел немало вечеров в научных лабораториях гипнотизеров и узнал много неожиданных фактов. Если угодно, перескажу вам кратко.

— Буду признателен, весьма и весьма! Тем более, что мы сейчас ничего не можем делать, только ждать. Давайте я вам еще чаю налью?

Мармеладов вежливо отказался. Игнатьев вежливо не стал настаивать. Они общались подчеркнуто спокойно и даже несколько отстраненно, хотя каждый переживал о побеге шпиона и дальнейшей судьбе его пленницы.

Сыщик поведал в живописных подробностях, как французские врачи оборудовали трехэтажный особняк в уникальную больницы. На первом этаже, в большом зале, принадлежавшем раньше учителю танцев, устраивали собрания с демонстрацией гипноза всем желающим. Во второй этаж допускались только люди, проявившие научный интерес — здесь были устроены лаборатории и проводились настоящие глубокие эксперименты, а не просто показательные выступления. Третий этаж оставался закрытым для посещений, поскольку там располагались пациенты из домов призрения и клиник для душевнобольных. Их пытались исцелить при помощи новомодных методик, но удавалось это далеко не всегда, потому на окнах были установлены прочные решетки, а обитателей этажа держали в смирительных рубашках или вовсе привязанными к кроватям.

— Каждый вечер monsieur Шарко или кто-то из его учеников проводил сеансы гипноза. Любого человека из толпы отключали за минуту, в том числе и отъявленных скептиков. С виду это очень просто: доктор делает пассы руками и отдает негромким голосом приказы: «Вы засыпаете! Вы теряете волю! Вы хотите выполнять только то, что прикажет мой голос!» В это время какой-то араб в уголке выстукивает на барабанах восточную мелодию — легонько, кончиками пальцев. Там-тадам-там-там, тадам-там-там… Убаюкивает почище колыбельной. Бывало, что под нее засыпал не только испытуемый, но и еще несколько зрителей из толпы. Их, понятное дело, всегда успевали подхватить соседи, особенно старались карманники — после такого гипнотического сна можно было очнуться без кошелька.

— А что же, были такие, с которыми не получалось совладать? — с явным интересом спросил Игнатьев. — Вот вы, Родион Романович, наверняка бы не уснули. Рациональный ум отрицает чудеса.

— Я бы не стал даже пробовать свои силы в противостоянии с парижскими докторами. Это не чудеса и не ярмарочные фокусы. Это наука, и французы настолько сильно продвинулись в ее изучении, что могут подвергнуть гипнозу любого. Вера или неверие, мистицизм или рациональность — все это здесь вообще не содержит никакого значения. Молодой врач-невропатолог Йозеф Бабинский, — сын поляков, которые бежали от восстания в Варшаве, прекрасно говорит по-русски, с ним мы общались теснее других… Так вот, Йозеф утверждает, что для погружения в гипноз можно использовать не только голос и ритмическую музыку, но также определенным образом направленный свет, либо нагретый до правильной температуры металл, либо ароматы цветов и трав. Факторов, усыпляющих сознание человека много. Правда, существует еще одна научная школа, в городке Нанси, и тамошние профессора утверждают, что все это мишура и для успеха важен лишь голос гипнотизера. Если он попадает в определенную тональность, все получится. Если нет — увы… Но парижане считают нансийскую школу сборищем бездарей и не воспринимают всерьез.

— Получается, гипноз — это опасное оружие, от которого ни за каким щитом не укрыться?

— Отчего же? Щит, разумеется, есть, — улыбнулся сыщик. — Бабинский научил меня особой методике. Нужно повторять про себя один стишок, тогда гипноз не подействует сразу.

— Чей же это стих? Да Мюссе? Сюлли Прюдома?

— Не могу сказать.

— Неужто и тут секреты? — удивился Игнатьев.

— Нет, просто это уличное творчество. Стишок составлен из отборнейших французских ругательств. Давайте на ухо, разве что…

Даже опытный дипломат, услышав заветную фразу, покраснел и крякнул:

— Однако ж!

Поразмыслив немного над сказанным, г-н Игнатьев все-таки вернулся к прежнему вопросу.

— Давайте проверим, верно ли я понял. Гипноз не подействует сразу, если мысленно браниться. Но рано или поздно сознание любого человека все равно подчинится гипнотизеру. Так?

— В общих чертах, да.

— Почему же тогда вы отрицаете невиновность обер-полицмейстера?! Разве не мог Чылгын кюрт проникнуть в его разум и выведать все тайны против желания?

— Не мог, в том-то и дело! Усыпленного человека нельзя заставить действовать во вред себе. Можно внушить желание ударить вас по голове, — Мармеладов неожиданно замахнулся тростью, заставив дипломата вздрогнуть. — Хотя и здесь не исключена заминка, так что гипнотизер постарается убедить меня, что голова ваша — лишь тыква. Но нельзя заставить бить тростью самого себя. Или шагнуть с крыши. Или признаться в тайных преступлениях, проступках, пороках. Понимаете? Нельзя заставить рассказать секрет государственной важности. Сработает защита и человек тут же выйдет из-под гипноза. Сумеет удержаться в последний миг.

Сыщик опустил трость и продолжил.

— Я сначала не поверил, но во время сеанса это было доказано. Молодая парижанка лаяла и кукарекала, когда это приказывал monsieur Шарко, но как только ей велели раздеться на публике — моментально пришла в себя. Другой случай возник следующим вечером: солидный банкир, пришедший с женой, впал в глубокий транс. Он пел куплеты из водевиля, так разошелся, аж пританцовывать начал. Но как только задали вопрос: «С кем и как часто вы изменяете супруге?» — отключился. Упал в обморок, однако не выдал себя.

— Все равно выдал, — ухмыльнулся Игнатьев. — Раз отключился, значит есть, что скрывать. Жена, небось, трепку устроила?

— Скандал разразился немыслимый, да. Но вы должны понять: для мозга любая опасность равноценна. Отдайте приказ скинуть платье или шагнуть навстречу несущемуся поезду, — не важно! — у человека сразу сработает спасительный инстинкт.

— Прискорбно и прескверно, — подытожил министерский чин.

Снова надвинулось молчание, подобно грозовой туче, закрывающей сразу половину неба. Тишина нарушалась лишь изредка, когда Игнатьев прихлебывал из миниатюрного стаканчика.

— Вы только не подумайте, Родион Романович, что это нарочно для неудобства гостей задумано, — начал оправдываться он, поймав взгляд сыщика. — Я ведь тоже люблю чаевничать по-нашему, от души, с баранками и вареньем. Но нельзя сноровку терять. В Турции все беседы проходят за чаем, а пьют они его из таких вот немыслимых емкостей… Сейчас я распоряжусь, чтобы вам большую чашку принесли. А может быть, отобедать желаете?

Ответить Мармеладов не успел. Второй раз за день дверь распахнулась без стука. Хозяин кабинета и в этот раз никак не откомментировал бестактное вторжение, напротив, обрадовался вошедшим.

— Ну? Добыли? — и тут же, увидев расстроенное лицо почтмейстера, всплеснул руками. — Неужели, неудача?!

Митя подошел к столу и выложил казенный бланк.

— Привез, привез телеграмму. Но зря мы возлагали надежды на эту улику. Это просто заказ на поставку трав и пряностей…

Игнатьев быстро пробежал глазами короткий текст, потом вчитался внимательнее и с тяжким вздохом откинулся в кресле.

— Ваша правда, Дмитрий Федорович… Обычное деловое послание, — он протянул телеграмму Мармеладову. — А вы что думаете?

Сыщик взял бумагу, прочитал содержание молча, но после повторил вслух:

— «Жду розмарин зпт ваниль зпт корицу Москве тчк Двадцать пять фунтов тчк Мята засохла зпт придется выбросить тчк Использую базилик тчк». Кому адресована телеграмма?

— А Бог его знает, — ответил почтмейстер. — Чыл-мыл-юрт… Или как там, мать его? Шпион отправил ее в Петербург по срочному тарифу. Сказал там уже ждет поставщик, он и востребует.

— Мы пока ехали обратно, раздумывали как лучше поступить, — включился адъютант с предложением. — Сошлись во мнении, что нужно облаву провести, вокруг Патриарших прудов. Помните, свидетели утверждали, что похититель увел девочку в том направлении, по Петровскому бульвару. И от филера он именно там ускользнул. Место совпадает, надо взять сотню городовых и жандармов, все там обыскать.

— Глупости, — тут же отреагировал Мармеладов, не давая дипломату даже обдумать предложение. — Все, что говорили свидетели, по задумке Чылгын кюрта — это туман. Дымовая завеса. Раз упомянут был Петровский бульвар, стало быть, это последнее место в Москве, где он станет прятаться. Скорее уж пойдет в противоположном направлении.

— Но ведь филер… — начал было почтмейстер.

— Бестолочь этот филер! Шпион наверняка заметил его еще на рынке, раз устраивал представление с ахами, охами и бросанием короба на землю. Нарочно пошел в сторону, известную нам из показаний городового Милорада, а там уж обрел невиданную прыть, оставив соглядатая ни с чем. Говорю вам, Милорад и другие свидетели, выдавали нам дезинформацию, которую турок заставил их повторять. Возможно, как раз при помощи гипноза.

— Да неужели злодей способен мгновенно усыплять и внушать определенные мысли? — в голосе Игнатьева осталась последняя капля недоверия — так спрашивают, когда хочется получить подтверждение тому, во что уже веришь, но боишься в этом признаться даже самому себе.