Стасс Бабицкий – Волошский укроп (страница 13)

— Из всех троих этот менее всего похож на описание, надиктованное свидетелями. Обычно, когда хотят отвести подозрение, выбирают полную свою противоположность. Каков был Дубровский? Молодой высокий блондин с чистым лицом. Кавказец молодой и высокий, да не блондин, к тому же усат. Рыжий тоже частично подходит под описание. Он бреется и, судя по роже, тот еще разбойник. Но в остальном не похож. А сгорбленный старик — это тот на кого мы бы вообще не подумали. Стало быть, он и есть Мехмет-бей.

— Как-то все это… Неубедительно! — продолжал сомневаться кавалергард. — Сплошные допущения, а не доказательства.

Наутро к адъютанту вернулся прежний апломб. То ли успехи в любовных баталиях, а может похвала начальства, — за доклад спозаранку, в котором он приписал себе большую часть заслуг Мармеладова, — окрылили юношу. Впору было бы парить гордым орлом, однако кавалергард имел внутреннее родство совсем с другой птицей: сейчас он снова ходил индюком, раздуваясь от важности.

— Желаете доказательств? Извольте, — сыщик заметил перемену в поведении Ершова и улыбнулся. — Вы смотрите на старика-торговца не меньше, чем я. Скажите, что самое интересное в его ящике? Только не оборачивайтесь резко, а то ненужное внимание привлечете.

Платон наморщил лоб, силясь припомнить.

— Ящик как ящик. Обыкновенный, обтянут кожей.

— А заметили ли вы, что внутри он разделен на ячейки? — спросил Мармеладов.

Адъютант бросил беглый взгляд на коробейника. Кивнул.

— И наверняка обнаружили, как и я, что в каждую ячейку втиснуты свертки, сделанные в виде конуса, с защипом на конце…

Ершов снова присмотрелся к торговцу и опять подтвердил правоту сыщика.

— Стало быть, вы увидели, что бумага, из которой сделаны свертки, плотная и слегка желтоватая…

В этот раз кавалергард разглядывал товар старика не меньше минуты. Потом, все еще не понимая Мармеладова, грубовато спросил:

— И?..

— Совсем такая же бумага, как в письме, которое похититель отправил обер-полицмейстеру.

Ершов ахнул и побледнел.

— Достаточно ли вам этого доказательства? — без тени злорадства поинтересовался Мармеладов. — А впрочем, есть и еще одно. Я приехал сюда первым рейсом конки, попутно побеседовал с кондуктором, кучером и, что важнее всего, с форейтором Ерёмкой. Именно он вспомнил, как некий прохожий угостил лошадку сахаром, почесал за ухом и пошел себе дальше. А через минуту Бурка стала взбрыкивать и ржать. Так вот, на прохожего Еремей смотрел мельком, опознать вряд ли сможет. Но запомнил накрепко, что у того была длинная черная борода.

«Ощипал индюка, выпотрошил и в суп бросил!» — одобрительно подумал Митя.

Кавалергард вспыхнул, но ответ сдержал. Было заметно, что осерчал на сыщика, который прилюдно выставил его в глупом свете, хотя еще больше злился на себя. Развернулся на каблуках и молча двинулся прочь. Мармеладов удержал его за плечо, шепнул несколько слов и направился в противоположную сторону. Там толстяк в кафтане цвета гороховой каши ловко вырезал из деревянных чурбачков головы различных зверей. Одни только головы, но так натурально, что покупали их охотно. На большой колоде, поставленной вместо стола, раззявил пасть в беззвучном реве медведь, а вот лось — раскидистые рога, пожалуй, с ладонь. Мастер отбросил последнюю стружку и положил рядом с ними ушастого зайчишку.

— Маа-ам, купи-и-и! — захныкала девочка, уцепившись за юбку миловидной дамы лет двадцати пяти.

— Да на что тебе? — отмахнулась та.

— А я платьице сошью, соломой набью и будет куколка, — маленькая рукодельница захлопала в ладоши от предвкушения. — Маа-ам, ну купи-и за-ай-ку-у-у!

Дети точно знают, какую ноту нужно выскуливать протяжно, чтобы это раздражало взрослых до крайности, но при этом, одновременно вызывало жалость и желание потрафить капризу. Мать выдержала несколько секунд, но после дрогнула. Торг с толстяком проходил быстро и без особых неожиданностей:

— Семь копеек? Не многовато ли просишь?

— Да в самый раз.

— Продай за пятак.

— Может и вовсе за так?! Два алтына.

— Ладно, получи.

Мастер смахнул монетки в карман фартука и протянул девочке зайца. Та схватила игрушку двумя руками, прижала крепко к груди. Погладила, как живого, по длинным ушам. Через несколько шагов вдруг сунула пальчик в рот и зарыдала.

— Заноза-а-а!

Мать обернулась к резчику и завопила, на краткий миг перекрывая постоянный рыночный гам:

— Чтоб тебе пусто было, халабруй!

Мастер лишь усмехнулся, подхватывая с земли очередной чурбачок и зажимая его между колен.

— Метит Бог жадину-то, — прошептал он и тут же, повернув голову к Мармеладову, спросил уже в полный голос. — А вы чего изволите, барин? Медведя за двугривенный отдам, а сохатого, уж извините, за четвертак, не меньше. Могу для палки вашей приспособить, вместо оголовья.

Сыщик повертел трость в руках, но вежливо отказался.

— Нет, любезный, меня из всего удивительного мира животных интересуют лишь чудовища. В человеческом облике.

— Ты, барин, шутки шутишь, — насупился толстяк, — а мне некогда тут с тобой. Детей кормить надобно!

— Отчего же шутки… Вон, видишь бородача? Сумеешь его голову изобразить, заплачу рубль. — Мармеладов положил монету на чурбак и сказал удивленному резчику. — А если исполнишь все тихо, чтоб тот не заподозрил, получишь два.

— Сделаем, барин! Приходите через полчаса, все будет в лучшем виде.

Мармеладов и Митя успели съесть пару расстегаев, купленных у торговца вразнос. Теперь же прогуливались по площади, стараясь не терять из виду Мехмет-бея. А тот, похоже, ничего не замечал — спокойно топтался на небольшом пятачке, вежливо беседовал с покупателями.

— Ну и на кой черт тебе сдалась его голова? — поинтересовался почтмейстер у приятеля.

— Представь, что на охоте ты подстрелил тигра. Неужто его голову не повесишь на стену?

— Трофеем похвастать решил? Не похоже на тебя.

— Нет, тут иное, — сыщик говорил серьезным голосом, хотя глаза его улыбались. — Просто на тигра тебе удастся поохотиться лишь раз в жизни, два от силы. А после, глядя на голову побежденного врага, ты будешь вспоминать и переживать заново самые захватывающие моменты этой охоты. Вот и со шпионами расклад похожий. Когда еще нам повезет такого победить.

— Так это надо еще победить, — проворчал Митя. — Пока что мы не выяснили главного: где похищенная девочка?

— А вот тут ты прав. Дело нам досталось заковыристое, куда запутаннее прежних расследований. И враг, который один опаснее целой банды бомбистов. Хотя насчет главного тут бы наш юный кавалергард с тобою поспорил. Для него важнее всего уберечь государственные секреты от посягательств турецкого шпиона. И если ради этого придется пожертвовать жизнью Анастасии, боюсь, рука у Платона не дрогнет.

— Да уж, эти штабные герои… — процедил Митя сквозь зубы, презрительно, но вместе с тем печально. — Для таких как Ершов, смерть всего лишь статистика. Погибнет эскадрон, он просто фигурку с карты смахнет и даже не вздрогнет. Вот вчера мы столько покойников видели, а сегодня он про них даже не вспоминает. Бодрый и свежий, чуть не приплясывает. Я в его годы совсем не так бы реагировал…

— А как, позволь спросить, реагировал бы?

— Пил бы, братец. Три дня, никак не меньше. И то потом бы все эти отравленные гувернантки перед глазами стояли бы долго.

— Но ведь Платон, в отличие от нас, все время сражается, хоть и на незримом фронте. Отсюда и отношение. Война ведь без жертв не бывает, — Мармеладов пожал плечами, как бы изображая реакцию кавалергарда. — Ершов и про спасение Анастасии не думает совсем не из равнодушия или от душевной черствости. Взвешивает мысленно, что важнее. Вот спасем мы Анастасию, а шпиона с секретными сведениями упустим и из-за этого целый полк русской армии вырежут янычары. Стоит ли жизнь одной малышки гибели сотен солдат? Как бы ты выбрал, Митя?

— Это во что же мы все превратимся, если даже возможность такого выбора допускать начнем?! — взревел почтмейстер, своим оскалом более всего в это мгновение напоминая морду давешнего деревянного медведя. — Нечего в этой ситуации выбирать. Надо положить все силы и старания, чтобы спасть и девочку, и полк. Жизнь положить, если потребуется, но не сдаваться заранее.

— Гусар! — уважительно произнес Мармеладов, но после не удержался от дополнения. — А знаешь ли ты, сколько таких гусар стали влиятельными царедворцами? Ни одного. Потому что большое сердце, верная рука и горячая голова не слишком ценятся в кругах, где делается политика. Наш юный адъютант понимает это, хотя еще и до двадцати лет не дожил. А ты, Митя, и в пятьдесят не поймешь. Но это к счастью, разумеется.

Почтмейстер помолчал немного, пытаясь разобраться в том, похвалил его приятель или все-таки высмеял. Но все было так складно переплетено, что пришлось махнуть рукой.

— Вот ты, братец, стараешься посмотреть на любое дело с позиций других людей, — сказал он, подводя итог раздумьям. — Причем не только слегка неприятных, вроде этого Ершова, но и глазами мерзейших злодеев. Да это ведь то же самое, как валяться в грязи, чтобы понять, какими глазами свинья на мир смотрит… Стоит ли пачкаться, чтобы узнать ее взгляды?

Сыщик рисовал концом трости в пыли вроде бы отдельные круги и треугольники, потом соединил их дугой и получилась забавная поросячья морда.