Стасс Бабицкий – Шкура неубитого (страница 25)
Он надеялся, что этот проклятый дом снесли, или его сожрал до основания один из петербургских пожаров, но нет. Муравейник стоял на прежнем месте, в чем сыщик убедился, открыв глаза.
Ту стену, что выходила на канаву, перебелили, вот и все изменение, а вдоль по улице фасад оставался прежним, серо-желтым с темными пятнами, проступавшими от постоянной влажности. Все так же шмыгали под обоими воротами мелкие чины в худых шинельках, портные, кухарки, и прочий работный люд, торопившийся дотемна возвратиться в свои тесные, душные, унылые квартиры. Бородатые дворники все так же лениво гремели ключами, покрикивая на пьянчуг из питейного заведения, пытавшихся проскользнуть во двор, чтобы справить нужду. Дом этот тянул свою длинную тень к Мармеладову, наполняя его душу отчаянием и ужасом.
Сыщик простоял на мосту больше часа. Холодные струи дождя стекали за шиворот, но он не замечал этого. Не вздрагивал на оклики прохожих. Не думал про упущенный поезд, про забытый в гостинице саквояж или про полные карманы золота, с которыми в этих кварталах не только на закате, но и днем гулять опасно. Темная громада дома, постепенно скрадываемая наползающей ночью, опрокидывала его в омут воспоминаний. Давила на грудь тяжелым камнем, не давая вздохнуть. Высасывала годы, мысли, чувства. Он отгородился от всего мира, как тогда, в молодости, и замерзал в льдистой пустыни одиночества. Вновь и вновь проживал тот роковой день, час, миг, разделивший жизнь на “до” и “после”. Видел лица, искаженные временем, словно кривым зеркалом, слышал сдавленные шепоты и крики, уже не отделяя реальности от забытья. Он падал в бездну липкой петербургской безнадеги, не представляя, как сумеет оттуда выбраться.
В кромешной тьме зажегся крохотный огонек.
Искорка разгоралась все сильнее и сильнее, скользя по пропитанному маслом фитилю. Фонарщик закрыл стеклянную створку, дернул рычаг и шар, наполненный светом, вознесся над землей, разгоняя призраков. Через полминуты запылал еще один фонарь, потом следующий, потом еще два. Сыщик стряхнул оцепенение и пошел по освещенной набережной, навсегда выбрасывая Петербург из своих мыслей.