Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 14)
– Увлекаюсь. Над Порфирием смеялся, а у самого не получается мысли кратко излагать. Ты как заметишь пространные рассуждения, кричи мне «тпррру!» – скрутил мысль Мармеладов. – В этом деле меня более всего занимает и лишает покоя загадка: как такое случилось, что в душе у нашего убийцы – человека благородных кровей – поселилось чудовище? Отчего вдруг орел из золотых, озаренных солнцем высей свалился на самое дно темного ущелья, во мрак и тину? При этом он явно не мучается угрызениями совести, а напротив, гордится содеянным. Мнит себя сверхчеловеком, который совершает подвиг, пусть и изуверский. Потому не в силах остановиться, наносит удары снова и снова. Тот, кого мы ловим, умен, хитер и безжалостен. Он не будет прятаться по углам. Узнает, что именно ты ведешь следствие и подойдет поближе.
– Узнает, что я… Что? – слегка ошалел Митя.
– Сам посуди. Гости приедут те же, которые были на прошлом приеме. Они давным-давно все знакомы. Круг общения фаворитки императора – величина постоянная. При дворе на них косятся с неодобрением, зато друг за друга эти люди держатся крепко. Вынуждены держаться. Значит, мигом вычислят людей не из своего круга, то есть нас с тобой. Но ты – солидный и ухоженный господин, во фраке и с усами, достойными тайного советника. А я – серая мышь в сюртуке, гожусь разве в подручные при столь важной особе. Нет, нелюдь подойдет именно к тебе.
– И сам заведет речь о фрейлинах?
– Без сомнения. Ты думаешь, с какой целью он карту подбрасывал? Это бахвальство. Послание тому, кто идет по следу. Тайна, которую никто не сможет разгадать, – так Пиковый Туз самоуверенно думает. Убийца захочет поиграть с тобой, покуражиться. Заодно выведать, что уже известно по этому делу. К следователю в кабинет не сунется, слишком подозрительно, но с тобой обязательно перемолвится. Отчего бы двум благородным господам не обсудить придворные сплетни?!
На первом этаже взыграла музыка, забегали слуги. А Хлопов, ряженый в парадную ливрею, поскользнулся на мраморной лестнице и разбил бутылку «Вдовы Клико».
– Ты чего вытворяешь, пустельга! – приговаривал дворецкий-Мефистофель, выкручивая ухо следователя сильными пальцами. – Шампанские вина по двенадцати рублев куплены!
XI
Полтора часа спустя на белоснежной скатерти остались лишь пятна от двойной ухи, астраханской икры, жареных дупелей, кабаньего паштета с клюквой и сыра-шешира, а также дорожки из винных и коньячных капель.
«Цвет дворянства, знатнейшие фамилии. Едят на серебре, пьют из хрусталя, а свинячат аки мужики в извозчичьем трактире. Те, пожалуй, даже меньше, народ победнее каждую крошку бережет. Пока тверезый», – думал Мармеладов.
К ужину собрались две трети гостей, в основном те, кто живет традицией не пропускать званых вечеров. Потому что хоть ты русский граф, хоть заморский маркиз, – всем мила дармовщинка. А стоит манкировать приглашения раз-другой и на третий уже не позовут.
«Они левкас[52], позолота здесь появится позже. Настоящие светские львы и la dame à la mode[53], кутят об эту пору в шикарных ресторанах, но вскоре нагрянут сюда. Яркие краски общества затмят и перекроют бледную грунтовку, тогда нарисуется картина поинтереснее!»
Сыщик подал знак Мите, но тот не заметил, поскольку кокетничал с фрейлиной в альмандиновом[54] муаре. О, наверное, та самая Катенька. Мармеладов подошел поближе и кашлянул. Никакого эффекта.
– …представьте себе, оригинальная закавыка: у нас принято, чтобы веер носили дамы. А у павлинов – шиворот-навыворот. Самец имеет во-о-от такое опахало, – Митя свел руки и растопырил пальцы, – а пава ходит бесхвостая.
– Есть и более занятные птицы, – вклинился Мармеладов. – Взять глухаря. Как приглянется ему самка, распушает перед ней перья, вытягивает шею. Щебечет свое «теке-теке» и ничего вокруг не слышит.
Катенька хихикнула и прикрыла губы веером. То ли пыталась скрыть конфуз, а может, посылала воздушный поцелуй. Фу-ты, ну-ты, придворные этикеты – попробуй, разбери.
Ответить Митя не успел. Среди собравшихся гостей начался предсказуемый и давно ожидаемый многими раскол. Дворяне постарше, сверкающие орденами и золотыми брегетами, остались в обеденной зале, вокруг княгини. Татьяна Александровна затеяла вспоминать прежние годы и прочее житье-бытье. Молодежь же, вслед за княжной Долгоруковой, перешла в картежную комнату. Фрейлины зашелестели юбками туда, где было больше света и вина, а кроме того играл механический орган, привезенный из Вены. Злые языки сплетничали, что это подарок императора. Добрые утверждали то же самое.
Почтмейстер с детства любил слушать байки о былых временах и собрался примкнуть к ностальгирующей публике, но Мармеладов буквально вытолкал его за порог.
– Здесь нет убийцы! – отрезал он. – Любая из жертв с легкостью справилась бы с дюжиной этих мумий, или попросту сбежала. Поэтому ступай-ка играть в карты с молодыми львами.
– А ты зачем остаешься?
– Через полчаса, – а может быть и раньше, – мумии начнут сплетничать. Перемывать косточки гостям вечера. Если повезет, узнаю подноготную убитых фрейлин и тех, кто желал им зла.
Закрыл дверь, отрезая любую возможность задержаться или возразить. Ничего себе, проводы! Зато в салоне Митю ждала нечаянная встреча. Как цыганка на ладони прочла? С человеком из прошлого. Не обманула, выходит, анчутка[55].
– Дмитрий Федорович, дражайший! Ты ли это? – полковник Ковнич явился с опозданием, прямо с порога налетел, сгреб в медвежьи объятия, звонко расцеловал в усы и взрычал:
– Господа, позвольте рекомендовать! Мой старинный друг, вместе воевали на Кавказе. Потомок дворянского рода Миусовых, по матушке, верно ли?
– Все так, все верно. Безмерно рад свидеться, Павлуша! Ах, простите великодушно… Павел Алексеевич. Вы в чинах выросли-с!
– Оставь, Митя! Оставь! Какие чины, давай немедленно выпьем, – Ковнич ухватил с подноса подвернувшегося слуги два бокала с испанским хересом. – Хотя, сказать по правде, нынешнее вино дрянь. Даже от Ротшильда или сотерн, – дрянь. Я скучаю по жженке, которую мы заваривали в измятом серебряном ведерке…
– Слава о нашем гусарском пунше гремела и сотрясала лучшие дома Петербурга. Помнишь, оперная певичка, итальянка, сидя у тебя на коленях, пригубила и брякнулась в обморок?
– А не ты ли, Митя, в том пиру обрил половину головы своей саблей на спор, в доказательство, что она самая вострая в эскадроне?
– Э, нет, то был наш вечный задира Вревский!
– Да, точно! Наутро после попойки кое-как собрались и в эскадрон. А там смотр и прибыл сам Великий князь. Кивера долой! Конфуз…
– Но Вревский не растерялся, схватил горн и встал боком к строю. Его высочество и генералы видели кудри, а мы дивились на бритое темя.
– А он, охаверник[56], еще и дудел вместо уставной музыки что-то фривольное.
– Да, да, из водевиля, – Митя с воодушевлением пропел. – В людях – ангел, не жена, дома с мужем – сатана, трата-ти-та-та!
Но осекся, увидев помертвевший взгляд Ковнича. Да и сам тоже вспомнил: через неделю гуляку Вревского сразила черкесская пуля. Кавказ встретил эскадрон жестоко, многие друзья погибли в первом же сражении.
Выпили молча, за вечную память и царство небесное.
– Смерть спала с нами в обнимку, – полковник уставился в потолок, не замечая ни мраморных ангелов, ни золоченых виньеток. Взгляд его уходил сквозь эту аляповатую роскошь в те суровые дни походной жизни. – А нам мало было этих враждебных гор. Мы сами стали горами и вулканами! Подпирали головами небо, клокотали, дымились. За высшую доблесть почитали пулям не кланяться. Чертовы гордецы! Дуэли затевали по мелочам. Ты, Митя, можешь ли ты припомнить, по какому поводу мы стрелялись?
– Все эти годы терзаю память, но без успеха. Помню невероятно-огромную луну над Бештау[57]. И что пили много, – почтмейстер затянул еще одну песенку, но уже негромко:
– И на дуэли пьяны мы были, до крайней степени. Не сумели даже попасть друг в друга, – Ковнич дотянулся до бутылки, налил по новой. – Это на шести шагах!
– За тот поединок меня и разжаловали.
– А меня нет. Отец вступился, отозвал в Петербург. Было неимоверно стыдно. Я не просил о снисхождении, а выглядело, будто от войны бегу, чтобы отсидеться в штабных коридорах.
Он осушил бокал, не поднимая глаз. Митя свой только пригубил.
– Наши пути разошлись, но я читал в газетах судебные хроники, так и узнал о твоем приговоре. Переживал, не сыграла ли та злосчастная дуэль роковую роль, – Ковнич не пытался скрыть смущение. – Писал десятки прошений в собственную Его Императорского Величества канцелярию, требовал пересмотра дела. Оправдания требовал!
– Выходит, тебя благодарить надо. Пересмотрели, часть срока каторги сняли: из двадцати лет отбыл меньше половины. Ныне служу по почтовому ведомству, – теперь и Митя выпил до дна. – Но моя история пресная. А ты, говорят, удачно женился, с богатым приданым. Обзавелся наследником? В ладу ли с супругой? Или по-прежнему слывешь завзятым любителем оперы?
Оба захохотали, преувеличенно громко, с задором и удалью молодых гусар.
Мармеладов же старался быть как можно незаметнее. В салоне княгини он отошел в темный угол и застыл там, сложив руки в карманы сюртука.