Стасс Бабицкий – Окаянный дом (страница 10)

Лаптев, моргая спросонья, вытянулся по стойке смирно, нащупывая непослушными пальцами крючок, чтобы застегнуть ворот мундира. Молодой следователь петербургской полиции старался все делать по уставу, и в девятнадцати случаях из двадцати его старания вознаграждались одобрительной улыбкой Куманцова. Но не в этот раз.

В этот раз глава сыскного отделения принес с собой громы и молнии.

— Три дня псу под хвост! Три дня. Убийца бродит на свободе, а они дрыхнут!

— Но Григорий Григорьевич… Три ночи без сна… Предел человеческих возможностей, — лепетал Лаптев. — Я только на мгновение глаза сомкнул…

— Отговорки! — продолжал яриться начальник. — Сплошные отговорки! Разве прежде вам не поручали трудных дел? И все, — подчеркиваю, абсолютно все, — раскрывались по горячим следам. Теперь же след давно простыл, а у вас ни зацепок, ни мотива, ни подозреваемых.

Он замолчал и подозрительно принюхался.

— Волгин, а ты случайно не пьяный?

— Обижаете, Ваше высокородие! — откликнулся косматый детина за дальним столом. — Отчего же — случайно? Я нарочно пьяный. По собственному желанию. Всю ночь заливал в себя дешевую отраву из питейного дома на Лиговке. О-ох… Мне сейчас и без вашей выволочки так муторно, что голову от бумаг поднять не могу.

— Постыдился бы! Чиновник по особым поручениям и такое вытворяешь. Сегодня же вышвырну из уголовного сыска с позором!

Волгин вытер замызганным рукавом слюну и чернила со своей помятой физиономии.

— О-ох… Лучше уж сегодня вы меня вышвырнете за пьянку, чем завтра меня, вместе с вами турнут, — он покосился на портрет министра внутренних дел Горемыкина[16], висевший в простенке между двух шкапов, — за недостаточное рвение и вопиющую непригодность к сыскному делу.

— Типун тебе на язык!

Статский советник рассвирепел настолько, что даже замахнулся на подчиненного, но в последний момент сдержался, не ударил. Сел на подоконник, привалившись затылком к рассохшемуся переплету. Прав пьянчуга. Высказал ту же самую мысль, что с утра не давала покоя Куманцову: убийцу надо изловить в течение ближайших суток. Иначе сошлют из столицы куда подальше, да там и сгноят. Тут уж без разницы — в Архангельск, в Туркестан или на Амур. Велика империя, медвежьих углов в избытке.

Остается уповать лишь на чудо.

— Письма из Москвы нет? — спросил он, помолчав немного.

— Так ведь позавчера только депешу отправили, — Лаптев все еще стоял, вытянувшись во фрунт, хотя и слегка покачиваясь. — Значит, адресату доставили вчера, ближе к ночи. Даже если он сразу сядет ответ писать и потом поспешит на почтамт, письмо раньше завтрашнего утра не привезут.

— Хорошо бы с утра… Садись ты уже, бестолочь! Чего маячишь? Да, хорошо бы с утра. Может московский сыщик подскажет, чего мы не заметили. Я тогда у министра отсрочку смогу выторговать.

— Зря надеетесь, — Волгин почесал ухо и снова опустил голову на кипу бумаг. — Вы как себе это представляете? Сядет сыщик в кресло, прочтет письмецо и тут же имя убийцы назовет? Нет, не настал еще тот черный день, когда Москва хоть в чем-то сумеет Петербургу нос утереть.

— Отставить разговорчики! Этого человека мне рекомендовал сам Порфирий Петрович… Царство ему небесное! А он за просто так людям оды не пел, — Куманцов испытал это на собственной шкуре, его г-н N похвалил лишь однажды, и то вскользь, хотя глава уголовного сыска лично арестовал троих бандитов и при этом получил пулю в живот, еле выкарабкался с того света. — Он всегда говорил: «Ежели головоломка не собирается, подбросьте ее Мармеладову. Тот мигом сообразит». Тебе, Волгин, такой рекомендации никогда не дадут.

— А мне оно надо?! — зевнул пропойца. — Рекомендации… По мне, так все это пустые слова. Никто не сумеет вычислить преступника по одному письму.

— Это зависит от того, что в письме сказано, — статский советник резко повернулся к Лаптеву. — Ты ведь ничего не забыл? Дело изложил со всеми подробностями?

Тот вновь вскочил, одергивая мундир.

— Так точно-с!

— Да что ты все выпрыгиваешь? — поморщился Куманцов. — Прекрати!

Молодой следователь достал из ящика несколько листов, сшитых за уголок суровой нитью.

— У меня черновик сохранился. Могу прочесть.

— Хм… Ты что же, все письма на черновик пишешь?

— Лишь те, за которые после не хочу краснеть.

Он тут же и покраснел. Закашлял, чтобы скрыть смущение, и стал читать нараспев, словно молитву на клиросе.

— «Здравствуйте, достопочтенный Родион Романович! Обращаюсь к вам…»

— Ты расшаркивания пропускай, — перебил Куманцов. — Переходи сразу к сути.

— Как прикажете, — Лаптев перевернул страницу. — Вот здесь уже суть: «Надворный советник Сомов, пятидесяти двух лет от роду, проживал по адресу…»

— Издеваешься?! Зачем сообщать адрес? Его же не дома убили. Дай-ка мне твою писанину, — статский советник пробежал глазами по строчкам и скривился. — Ох и почерк у тебя… Надеюсь, начисто переписал с куда большим старанием? Эту страницу тоже можно пропустить. Перегрузил ты, братец, перегрузил. Вот скажи, какая разница кем служил покойник? А ты пишешь, что он инспектор учебных заведений, да еще и стаж указываешь. Думаешь, ему отомстили за то, что велел в какой-нибудь гимназии заменить синие чернила на зеленые?

— Н-не д-думаю.

— Именно! А надо прежде подумать, и только опосля за перо браться. Иначе пока продерешься через всю эту галиматью…

Следователь поднялся медленно и торжественно. Пусть начальника это раздражает. Пусть. Он вытянулся по струнке, чтобы Куманцов задохнулся от возмущения и хоть на миг перестал брюзжать — тогда появится шанс объясниться.

— Я подумал! Подумал, что лучше сообщить господину Мармеладову все, что мы знаем об убитом. Вообще все. Сыщик сам решит, какие факты пригодятся, а какие — нет. Иначе останутся вопросы, он запросит дополнительные сведения. Переписка затянется на недели… А у нас времени нет!

— Ну-у-у, может ты и прав, — статский советник вернул бумаги, потыкал пальцем в середину третьей страницы. — Отсюда читай. Мне твои каракули разбирать недосуг.

— Как прикажете, — Лаптев зевнул и суетливо перекрестил рот, чтобы бесы не проскочили. — «…шесть лет назад Сомов пережил нервное расстройство и с тех пор страдал от болезненной подозрительности. Его идефикс[17] в том, что некое тайное общество задумало уничтожить Петербург, а впоследствии и всю Россию. Старик искренне верил, что заговорщики действуют нагло, у всех на виду, и обмениваются зашифрованными сообщениями через газеты. Обычно Сомов доверял свои измышления лишь узкому кругу друзей и родственников, но в последнее время его состояние ухудшилось. Все чаще накатывала волна помешательства, и тогда он ходил по улицам, дрожа, словно в лихорадке, и сообщал прохожим, что скоро всему миру конец. Доктора уверяли, что опасности для общества надворный советник не представляет, но кабы не супруга, Сомова давно поперли бы из инспекторов».

— Кабы не его супруга, мы бы это дело и не расследовали, — Куманцов посмотрел на портрет Горемыкина, которому жена Сомова приходилась единственной племянницей. — И от нас бы не требовали результатов, — тут он передразнил министра, кстати сказать, очень похоже, — сию минуту, сукины дети!

— Да-с. Но я продолжу чтение: «…Тот день, 20 июня 1897 года, ничем не отличался от остальных. Надворный советник вернулся со службы, отужинал с супругой и сел в кресло с газетой. Прочитав несколько страниц, он беспокойно вскочил, подбежал к столу и записал чернилами прямо поверх газетного шрифта: «Ч. З. Р. Т.». Пока чернила сохли, Сомов бормотал: «Теперь-то они точно попались. Уже не ускользнут! Не выкрутятся!» На вопрос жены: «Кто — они?» неопределенно махнул рукой и повторил: «Они! Понимаешь? Я сцапаю их завтра утром!»

После этого успокоился, снял домашний сюртучок и надел парадный вицмундир. Отправился в свой любимый ресторан. Госпожа Сомова не переживала, ведь это рядом с домом — всего-то свернуть за угол на Большую Морскую улицу. Муж ходил туда каждый вечер в одно и то же время, выпивал подогретого вина с пряностями и возвращался домой к девяти часам. Волноваться она начала около десяти. Сначала успокаивала себя, что супруг встретил знакомых, разговорился и не смотрит на часы. Потом оделась и в сопровождение двух слуг дошла до ресторана. Там сказали, что надворный советник заходил, как обычно, выпил вина, обмолвился парой слов с попечителем коммерческого училища, но уже с час, как ушел. Женщина разрыдалась и, предчувствуя страшное, послала одного лакея в полицию, а другого — прочесать окрестные улицы».

— Спохватись эта макитра пораньше, глядишь, спасли бы Сомова, — проворчал Куманцов. — Может, она время тянула? Наняла лихих людей, чтоб муженька укокошили. С безумцем житье не сахар, а иначе отвязаться от него жена не имела возможности…

— Как раз-таки имела, — Лаптев отложил письмо и раскрыл папку с бумагами. — Мною установлено… То есть следствием… Кхе-х! Следствием установлено, что пять или шесть раз за истекшие годы госпожа Сомова давала расписку в том, что берет мужа на поруки и обязуется обеспечить за ним строгий надзор. Особенно на периоды, когда тот впадает в буйство. Если бы она хотела избавить себя от супруга и связанных с ним хлопот, то могла оставить Сомова в желтом доме на законных основаниях. Но нет, всякий раз после припадков забирала болезного из Обуховки[18]. Видать, любила шибко.