Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 27)

— Вспыхиваете, а ведь искушения для того нам посылаются, чтобы суметь их перебороть. Это будет не первым в моей жизни и, скорее всего, не последним.

— Хочется верить, что вы устоите.

— Мне тоже. Но доказать это — и вам, и себе самому, — я сумею лишь когда тысячи и впрямь окажутся в моих руках.

— Посмотрим, посмотрим… Кашкин!

На окрик Пороха прибежал городовой, карауливший в коридоре, а следом за ним степенно вошел жандармский унтер-офицер.

— Хорошо, что вы вдвоем… Берите еще двести… Нет, триста… Да хоть пятьсот человек! Из отпусков, из лазаретов — всех на улицы. Заходите в каждую аптеку, не пропуская ни одной. Мутных и сомнительных аптекарей привозить ко мне. Лично допрошу. Вам, Родион Романович, — полковник смерил сыщика надменным взглядом, — мои методы кажутся излишне жесткими, поэтому я вас более не задерживаю.

XXIV

Серафима чистила медную ендову на пороге дома. Сыщику это показалось странным. «Чашей в доме пользуются редко», — размышлял он. — «Да и не нуждается она в чистке — вон как сверкает. Стало быть, Симка просто ищет повод, чтобы потоптаться на улице. Поджидает кого-то».

Заметив Мармеладова, служанка засияла ярче посудины, не оставляя сомнений — кого именно она дожидалась.

— А я погляжу, зачастила сюда эта… С бантиком. Ежели насовсем переедет, то хозяйка цену удвоит. Всенепременно!

— Пусть хоть утроит, — сыщик принял нарочито серьезный тон. — Деньги у меня пока водятся.

Он достал из кармана горсть серебра.

— Вот тебе рубль, Симуня. Сбегай к Катуниным за сладостями.

— Да как же…

Служанка от изумления выронила сосуд, тот покатился по мостовой, подпрыгивая и позвякивая.

— Давеча говорил, что она тебе друг. А вон оно как оказывается…

— Дружить с г-жой Меркульевой невозможно, — усмехнулся Мармеладов. — Она всех людей делит на две категории: тех, в ком души не чает, и тех, кого люто ненавидит.

— Тебя, выходит, любит?

— Как посмотреть… Во время последней встречи она заявила, что больше никогда не хочет меня видеть.

— Ох, любит, — Серафима подняла посудину, обтерла краем фартуха и пошла в дом. — Ну, чего застыл? Негоже заставлять девицу так долго ждать. Иди уж!

Мармеладов распахнул дверь. Он был уверен, что Лукерья меряет шагами небольшую комнату, мечется как тигрица в клетке, ни разу не присев. И ошибся. Журналистка прикорнула на жаккардовом диване, накрывшись шубой. Не желая разбудить гостью, сыщик сделал шаг назад и столкнулся с Серафимой, неотступно следовавшей за ним. Ендова опять выскользнула из ее рук и с грохотом упала на пол.

— Пойду-ка я в лавку, — вздохнула служанка.

Лукерья открыла глаза и грациозно потянулась.

— А вот и вы, Родион Романович…

Но уже через секунду она вскочила с диванчика и набросилась на сыщика:

— Вы меня обманули! Зачем вы ездили в Нахабино без меня?

— Позвольте, Лукерья Дмитриевна! Вчера вы дали понять…

— И что? Вы из-за такого пустяка нарушили обещание? Как же я разочарована! — она заходила по комнате, возмущенно размахивая руками. — Думала, вы хоть чем-то отличаетесь от остальных мужчин. Но вы такой же как все.

Обвиняющий перст заплясал перед лицом Мармеладова.

— Нет! Вы хуже всех, поскольку постоянно надо мной насмехаетесь! Среди известных мне негодяев конкуренцию вам может составить лишь этот отвратительный следователь, — журналистка скривила губы и выдохнула с нескрываемым презрением. — Порох!

— Чем же он вас обидел? — сыщик сдерживал улыбку, но это стоило большого труда.

— Он прогнал меня, будто шелудивую моську!

Негодование, переполняющее Лукерью, выплеснулось наружу, она сжала кулачки и несколько раз ударила Мармеладова в грудь, сбивая подтаявшие снежинки с его пальто. Потом опомнилась, покраснела и отошла к окошку.

— Вы приехали к «Лоскутной», услышав про взрыв, — догадался сыщик. — Хотели проскользнуть в раскуроченную гостиницу, но полковник не пустил вас за оцепление. Пожалуй, я соглашусь с его решением.

— Что? — вспыхнула девушка.

— В здании, пострадавшем от взрыва, опасности подстерегают на каждом шагу. А если пол провалится? Или стена рухнет? Думаю, Илья Петрович просто беспокоился о вас и хотел уберечь от возможных напастей. Я поступил бы также.

— Да этот столичный волдырь переживал лишь о том, чтобы я ничего не писала в газете. Чертова цензура! Перестраховщики!

Она снова подошла к сыщику.

— Или это не шутка? Вы стали бы… беспокоиться обо мне?

Лукерья потянулась кончиками пальцев к его небритой щеке, но в последний момент отдернула руку.

— Вы подобны огню, — нежно прошептала девушка. — Рядом с вами тепло, свет ваш рассеивает всякую тьму и прогоняет затаенные страхи. Но близко подходить опасно, можно обжечься.

На этот раз Луша замерла в ожидании его ответа или иной реакции. Мармеладов почувствовал, как в его голове возникают два противоречивых образа. Перед мысленным взором порхала маленькая птичка с ярким опереньем, вроде снегиря или зимородка. Одно резкое слово или неосторожный вздох — улетит, больше не увидишь. Но в то же время, он почти явственно ощущал, как его шею обвивает змея. Чуть шевельнешься и острые зубы пронзят твою плоть, отравляя смертельным ядом… Что за наваждение?! Сыщик затаил дыхание и не моргал, отчего на глаза набежали слезы. Еще секунда и случится что-то непоправимое…

Затянувшийся момент оборвала Серафима.

— А вот вам и чаёк, и коврижка, и творожок с изюмом, — приговаривала она, семеня с подносом.

— Ну и чутье у тебя, Симуня, — покачал головой Мармеладов, расстегивая пальто. — Что же, Лукерья Дмитриевна, давайте пить чай.

— А, вы все-таки заговорили. Я уж думала навсегда лишились дара речи, — журналистка. удержала руку сыщика, но в этом движении не было и капли прежней нежности. — Нет. Не время рассиживаться. Нам нужно идти.

— Куда?

— Расскажу по дороге.

Мармеладов застегнул честерфильд, поднял с дивана шубку и помог девушке одеться.

— Вижу, ваши меха никто не украл.

— Нет, половой из чайной вовремя вышел, отогнал бродяг. Сохранил шубку для меня. Сказал, что запомнил красивую барышню. Видите, некоторые мужчины не боятся говорить то, что у них на душе, — она надула губы и громко фыркнула. — А этот ваш г-н Шубин сэкономит деньги. Хоть я до сих пор не понимаю, о ком идет речь.

— Расскажу по дороге. Если время останется.

— Намекаете, что я болтушка? Ах вы…

Лукерья замахнулась на сыщика, тот в притворном испуге выбежал в коридор и дальше они с хохотом выкатились на улицу. Серафима, глядя им вслед, прошептала:

— Ох, страсти!

XXV

Журналистка хотела пересказать историю коротко, но сбилась. Не получается в двух словах. Сыщик постоянно перебивает уточняющими вопросами. Придется вспоминать, как все было…

Лукерья шла от «Лоскутной» в очень раздраженном состоянии. Щеки горели от гнева и стыда — еще бы, ее прогнали взашей при скоплении сотен зевак! — в ушах стучали молоточки, заглушая любые внешние звуки. На Моховой остановилась. Показалось, что за ней следят. Она перебежала улицу, оглянулась и заметила странного вида человека в телогрейке и, почему-то, соломенной шляпе с узкими полями. Незнакомец попытался поймать ее взгляд, но журналистка резко отвернулась и перешла через мост. Странный господин в канотье следовал чуть в отдалении.

Следит! Или это обычная мнительность? Мало ли куда направляется прохожий, за рекой столько улиц и переулков. Да и зачем кому-то следить за ней? Полицейский шпик? Навязчивый поклонник? Меркульева прошла под арку, тип — тоже. Свернула за угол, и этот следом. Сомнений не осталось: ее преследуют!

Подойдя к редакции «Московских ведомостей», Лукерья обернулась и прожгла наглеца взглядом:

— Что вам угодно?

— Pardon[27], — он приподнял шляпу и затряс напомаженным чубом. — Я не хотел вас пугать, сударыня.

— Пугать? Ха! Вы слишком высокого мнения о себе. Ну, говорите, зачем вы преследуете меня от самой «Лоскутной».

— Так вы заметили? А я старался не выделяться…

— Сударь, вы меня бесите до невозможности, — она топнула ножкой. — Или отвечайте, что вам надо, или ступайте к дьяволу!