Стас Серов – Под Полярной звездой. Роман-шкатулка (страница 2)

Немало слёз было пролито у равнодушного зеркала, много снов так никогда и не были увидены, а луна всё так же старательно освещала комнату девочки, и звёзды пели всё те же песни.

Однажды, после очередной бессонной ночи, когда свадебное платье, наконец, было завершено и теперь мирно отдыхало на плечиках, а пряжа была забыта на подоконнике, девочка впервые за долгое время не проснулась поприветствовать рассвет. И тогда нетерпеливые сумеречные лучики сквозь замороженное окно в комнату девочки запустили своих младших братиков, маленьких солнечных зайчиков, которые должны были разбудить засоню, но по-детски любопытные зайчики сразу же разбежались по комнате, оставляя повсюду свои разноцветно-зеркальные следики, одни разглядывали платье, другие заигрывали с мирно лежащим на подоконнике веретеном, третьи изучали затейливый орнамент прялки и наивно удивлялись тому, как он похож на их далёкий солнечный домик. Зайчики были повсюду, а сумеречные лучики ждали их у разукрашенного морозом окна.

Когда зайчики уже собирались разбудить девочку, до них донёсся лёгкий шелест её сновидений, и вот уже они, укрыв девочку зеркальным платом до бровей, дружно собрались поодаль неё и, не смея пошевелиться, в ожидании красочных грёз, любовались соней. Тем, как утро дышит у неё на груди, как ярко пышет на ямках ланит, как чернеясь, бегут на плечах пряди лентой с обеих сторон. Качая зайчиков, грудь девочки медленно поднималась и опускалась в такт плавному дыханию. Ей снилось, что какой-то огромный своенравный зверь схватил её в свои сильные обволакивающие объятия и теперь, не спросив позволения, словно на крыльях, куда-то уносит.

От стремительного полёта внизу живота что-то замирало и щекотало. Сон был такой яркий, что девочка ощущала иголочки волнения на кончиках пальцев. Страх смешивался с негой, и ей было так сладко в этих неведомых объятиях, что когда зверь замер над бездонной пропастью, она, от охватившего сердце восторга, едва не задохнулась, а губы сквозь сон прошептали: «Неси!»

Девочке хотелось, чтобы зверь нёс её дальше, всё выше и выше, туда, где кажется земля звездою, землею кажется звезда, и никогда не останавливался. Но вдруг какой-то незнакомый голос спокойно спросил: «Куда вы?»

«Может, к вам в гости», – не задумываясь, ответила девочка. И уже в следующее мгновение не было ни зверя, ни пустыни неба огневой, ни сияющей бездны пустоты. Она стояла в своей, до каждой трещинки, знакомой комнате, перед своим равнодушным зеркалом, но всё же было что-то необычное и в комнате, и в зеркале, и в самой девочке. Она теперь с непривычным, приятным волнением разглядывала своё отражение, словно никогда раньше не видела его.

Сначала медленно поворачивала только голову то в одну, то в другую сторону, затем наклоняла её набок, любовалась своей гибкой шеей. Это было ново для девочки. Потом тоже медленно и плавно поворачивалась вся, одни наряды чудесным образом сменялись другими, а девочка всё смелее вертелась перед зеркалом: замирала в разных позах и снова кружилась освещаемая лишь падающим через окно светом морозной луны. Она впервые любовалась собой и радостно, в голос, смеялась сама себе.

Зеркало тоже преобразилось, оно больше не было холодно-равнодушным. Девочке показалось, что и оно любуется ею, и тогда игриво, немного насмешливо, спросила: «Нравлюсь!?»

В следующую секунду зеркало перестало быть просто зеркалом, а превратилось в ночное Зазеркалье, за которым, в огромном кожаном кресле, сидел тот самый, всего несколько мгновений назад вырвавший её из объятий зверя, неизвестный обладатель незнакомого голоса.

В полумраке Зазеркалья его лицо было скрыто тенями, но девочка точно знала – это Он. Она и не думала испугаться неизвестности, или как-то робеть, наоборот, движения девочки стали выразительнее, а позы заманчивее. Ей до дрожи хотелось, чтобы незнакомец любовался ею, хвалил её. И она, в разных нарядах, продолжала кружиться, так же как секунду назад перед зеркалом, теперь уже перед своим гостем и, вскоре, сама не заметив того, словно цыганка, свободно плясала под звучащий только для двоих ритм ночи.

Черты таинственного гостя с каждым па цыганки виднелись всё отчётливее – луна плывёт за солнцем, звезда за собой ведёт корабли, а танец цыганки свободен, он словно волны морей, словно пламя костра, по своим законам живёт, он идёт туда, куда воля ведет, за своей цыганской мечтой! По закону крови своей цыганка оголяла колени, подбрасывая в воздух ноги босые свои, ударяла ступнями о пол, вскидывала руки, взвивалась в прыжке, как чернокрылая ворона. Падая на колени, отчаянно, теперь уже, словно белокрылый лебедь, била грудью о воздух, и вновь прыжок, и смелые руки над головой, и дерзкие ноги высекают искры, и волны ярко-красных юбок набегут на берег и, вспениваясь, отпрянут и вновь набегут. Танец цыганки, словно бабочки-однодневки полёт – отчаянно-непредсказуемый. Волнистые густые волосы липли к щекам и шее цыганки, в очередном прыжке взлетали в воздух и опускались на дерзкие плечи. И снова эти колени, и руки над головой, и стопы, и грудь, и разноцветные волны… Танец закончился так же неожиданно, как начался. Цыганка стояла напротив гостя, тени с его лица окончательно испарились…

Молодой мужчина с грустным взглядом, с женственными губами и в целом с мягкими девичьими чертами, всё так же неподвижно сидел в кресле. Его бледное лицо было красивым из тех, которые просто не могут не нравиться молодой девушке. На нём был чёрный костюм из брюк и пиджака на голое тело, ноги были босы. На груди незнакомца цыганка узнала свой, давно неизвестно где потерянный оберег – кулон в виде капельки, в которой, казалось, расплавилось, а затем застыло вместе со звёздами северное сияние. Яркие всполохи: красные, синие, зелёные, золотые, – расплывались от его центра и, словно тропинки на Млечном Пути, закручивались к краям. Мысль вернуть имущество или хотя бы спросить о том, где незнакомец его нашёл, не возникала. Цыганке было приятно видеть свой оберег на его широкой груди.

Кошка с рыжими пятнами, сидящая на коленях у таинственного гостя, пристально смотрела своими зелёными глазами в изумрудные глаза девочки, в то время, как длинные и ловкие пальцы мужчины плавно поглаживали её вдоль гладкой шерсти. Кошка гибкими движениями демонстрировала, что ей приятны ласки гостя.

Глаза цыганки впились в Зазеркалье, а дыхание, ещё пылкое от танца, сильно поднимало и опускало грудь, она, не понимая за что – всем сердцем ненавидела эту маленькую кошечку на его коленях. И это тоже было новым. Она едва не проснулась от охватившего сердца жгучего давящего чувства, но заботливые солнечные стражи её видений давно не наблюдали такого необычного сновидения и, не желая его окончания, прильнули к спящей груди и своим добрым теплом успокоили юное сердце.

В момент, когда у босых ног незнакомца появились два котёнка, цыганка уже ощущала не ненависть, а солнечное тепло, которое нежно струилось в каждой её венке, в каждой жилке. Кошка спрыгнула на пол и заботливо вылизала котят, затем увлекла их за собой в глубь Зазеркалья, где они и исчезли. Только теперь цыганка сделала шаг в направлении Зазеркалья и замерла. Мужчина, который, казалось, поднялся ей навстречу, вдруг обратился в такого же маленького котёнка, какими были два предыдущих, но цыганка только улыбнулась, совсем не удивившись перевоплощению.

Головастый, нескладный котёночек, заломив по-хулигански хвост, угловатыми полушагами, полупрыжками, спотыкаясь, поспешил вдогонку за кошачьим семейством. Юная цыганка, не переставая улыбаться, следила за котёночком, но, как только он скрылся, смело перешагнула резной порог Зазеркалья, за которым её взору открылось поросшее деревьями глухое заболоченное место. Запахи спелой пшеницы, хмеля, мёда, изюма парили в освещаемом яркой луной воздухе, и если до этого у цыганки ещё возникали мысли, что всё это не может быть явью, то теперь она точно знала – всё, что с ней происходит, не сон.

Равнодушная к непривычным краскам сумеречного леса, она медленно шла в чащу. Воздух был влажный. Размокшая тропинка, изгибаясь, убегала вдаль и, увлекая цыганку за собой, терялась за очередным поворотом. С каждой травинки, с каждого листочка, негромко позванивая, скатывались в разлитые повсюду лужицы чёрной воды капельки серебряной росы. Лягушки, уступая дорогу, спрыгивали с узкой склизкой тропинки в воду и, квакнув, скрывались в глубине. Когда она всё же вышла из-под сумеречного навеса заболоченного леса, на подошву её белых туфель-лодочек пристало немало мокрой земли, а свадебное платье, уже совсем мокрое, неприятно прилипло грязным подолом к окрапивленным лодыжкам.

Взору открылся небольшой чистый холмик, первое, что цыганка увидела на нём – средних размеров, невзрачного, серо-бурого окраса, вислоухого пёсика с добродушной и простой мордочкой дворняжки. Он, радостно виляя своим крючковатым хвостиком, беззаботно носился по сочной траве за кружащимися тут и там бабочками, а они, казалось, не особенно старались сбежать и задорно играли с пёсиком в причудливые салочки. Одна, самая большая чёрная бабочка с яркими лунными бусинками на крыльях, села на любопытный собачий нос. Пёсик замер, стараясь не спугнуть подружку, почти перестал дышать, но пыльца на крыльях бабочки сделала своё дело, и он, фыркнув, чихнул. Девочка, наблюдавшая за этой игрой в тени деревьев, полная желания погладить пёсика, вышла из-за своего укрытия.