Стас Самойлов – Гость (страница 1)

Стас Самойлов

Гость

Глава 1

Конец декабря – это особенная порода дерьма. Все эти праздничные огоньки на улицах кажутся дешёвым гримом на лице старой, уставшей шлюхи. Всё это «веселье» давит, как сырой бетон на груди. Поэтому я засунул в машину свернутый трубой плед, пару бутылок дешёвого виски, пачку пуэра, который по виду и запаху напоминал опилки из конюшни, и укатил из города. Куда? На дачу. Не ту дачу, с шашлычками и смехом детей. Моя дача – это старый, покосившийся сруб, купленный за гроши у таких же отчаявшихся, как я. Место, куда приезжают не жить, а тихо сгнивать.

Идеально.

Дорога была пустой и злой. Снег бил в лобовое стекло, как мелкая картечь. Радио ловило только хрип и вой – то ли эфирные помехи, то ли само отчаяние, витающее в эфире под Новый год. Я не жалел бензина. Чем быстрее я окажусь в этой каменной гробнице, тем лучше.

Приехал уже в сумерках. Дверь скрипела так, будто её пытали. Внутри пахло холодом, плесенью и пылью – запах забытых надежд. Я не стал включать свет. Зачем? Чтобы увидеть паутину в углах и пятна сырости на обоях, которые отклеились, как старая кожа? Я бросил вещи на пол и первым делом пошёл к камину.

Развести огонь – вот это была задача. Ритуал. Поленья были сыроваты, газеты лежали с прошлого сезона. Я скомкал несколько листов, сунул под растопку, чиркнул спичкой. Огонёк был жалким, трусливым. Я подышал на него, подложил щепок, потом осторожно – полешек. Он чадил, хватался за жизнь, отказывался разгораться. Как и всё в этом мире. Но я упрям. Я сидел на корточках, подкладывал, раздувал. Наконец, с глухим потрескиванием, пламя схватилось, стало лизать чёрное нёбо камина. Жара почти не было, только свет – пляшущие тени на стенах. Теперь можно было жить. Вернее, доживать.

Следующий ритуал – чай. Я достал закопчённый чайник, налил воды из привезённой канистры, поставил на огонь. Пока она закипала, я нашёл глиняную чашку с отбитой ручкой, насыпал туда своих тёмных, скрученных листьев пуэра. Они пахли землёй, погребом, чем-то древним и бесполезным. Вода закипела. Я залил, ждал, пока этот болотный настой приобретёт цвет старой крови. Первый глоток был горьким и терпким, как правда.

Идеально.

Потом я достал из сумки стопку бумаги. Это был он. Роман. Два года жизни, два года вымучивания слов, попыток выскрести что-то стоящее из собственного нутра. Шесть сотен страниц забальзамированного страха, злости и скуки. Его никто не читал. Три издательства вежливо отказали, четвертое просто не ответило. Он лежал на столе мёртвым грузом, самым дорогим и самым ненужным предметом в этой конуре. Символом полного и окончательного провала.

Рядом со стопкой я положил кольт. Старый, неказистый, но смертельно серьёзный. Обойма была полной. Он лежал на дереве стола тусклым, металлическим упрёком. Они должны были исчезнуть вместе – творение и творец. Огонь в камине для бумаги. Кольт – для всего остального. Чисто, логично, без лишнего пафоса. Никаких предсмертных записок. Кому они нужны? Пусть гадают.

Я сел в старое кресло, которое воняло пылью и кошачьей мочой (хотя кота здесь не было лет десять), и стал пить свой чай. Смотрел на огонь. Ждал полуночи. Некоторые ждут боя курантов, чтобы загадать желание. Я ждал его, чтобы перестать желать. Совсем.

Снаружи завывала метель. Она била в стены и в окна, пытаясь сорвать ставни, ворваться внутрь. Но внутри было тихо. Тишина была не пустой, а густой, плотной. Она звенела в ушах, набухала, как гнойник. Это была тишина окончательного решения. В ней не было покоя. Была пустота. Абсолютная, совершенная. В этой пустоте не было места ни страху, ни сожалениям, ни даже облегчению. Только холодный, ясный план: дождаться двенадцати, подкинуть роман в огонь, наблюдать, как чернеют и корчатся буквы, а потом поднести холодный цилиндр ствола к виску и уйти. Просто уйти из этой комедии.

Я допил чай. До полуночи оставалось ещё часа три. Время текло, как густая смола. Я не двигался. Просто сидел и смотрел, как умирают поленья, превращаясь в горстку пепла. Я уже почти созрел. Почти растворился в этой тишине. Стал её частью.

И тут раздался стук.

Он врезался в тишину, как кулак в стекло. Наглый, нетерпеливый, живой. Не в такт завываниям ветра, а вопреки им.

БАМ. БАМ. БАМ.

Я не шелохнулся. Мозг, уже наполовину отключившийся, с трудом соображал. Кто? Почему? Никто не знал, что я здесь. Да и кому какое дело?

Стук повторился. Ещё наглее.

– Ёб твою мать, – прошипел я беззвучно и, кое-как оторвав задницу от кресла, поплёлся к двери. Не для того, чтобы открыть. Чтобы послать к чёрту.

Я не стал отодвигать засов, просто прильнул глазом к щели в косяке. Снаружи, в вихре снега, маячила фигура. Неясная. В лёгкой ветровке, нараспашку, под ней – какая-то тонкая майка. Ни шапки, ни сумки, ни видимой машины. Лицо обветренное, осунувшееся, но глаза… глаза отражали отблеск моего камина и горели слишком ярко, слишком живо для этого ледяного ада.

– Эй, там! – голос был хриплым, но сильным. – Открывай, замёрзну нахрен! Давай, погрей человека!

Я сделал глубокий вдох, полный ледяного воздуха, просочившегося через щели.

– Пошёл к черту, – сказал я ровно, без эмоций. – Здесь никого нет.

– Вижу свет, придурок! – парировал незнакомец. – Открывай, говорю! Пять минут, погреюсь и свалю. Нормально же общаемся?

– У меня свои планы на вечер, – процедил я. – Иди греться к чёртовой матери. Или в сугроб. Мне похуй.

Я сделал шаг назад от двери, решив, что инцидент исчерпан. Сейчас он пошлёт меня ещё разок и уйдёт. Или замёрзнет. Мне было всё равно. Чтобы придать своим словам вес, я добавил, повысив голос:

– Я сейчас полицию вызову! Убирайся!

Вру, конечно. Телефон лежал в машине, выключенный. Но пусть думает.

Я повернулся, чтобы вернуться к своему креслу, к камину, к чашке и к тому, что лежало на столе. Мои планы. Мой финал.

И замер.

У камина, спиной ко мне, стоял он. Растопырив руки почти в пламя, грея ладони. Его лёгкая куртка дымилась от сырости. На полу таяла лужица от его промокших кед.

Он обернулся. На его лице была не улыбка, а скорее кривая, усталая усмешка.

– Ладно, – сказал он, как будто продолжая прерванный разговор. – Я уже вошёл. Не трудись звонить. Чай ещё есть? А то твой пахнет, как будто его заварили в ночной вазе.

Шок. Не страх, не удивление – именно шок. Как будто реальность вдруг лопнула по шву, и из трещины полезло вот это… это. Как он вошёл? Дверь была заперта изнутри, ставни на окнах закрыты. Я не слышал ни скрипа, ни хруста. Он просто материализовался.

Злость пришла следом. Горячая, ясная. Мою последнюю ночь, мой последний ритуал, мою тишину – всё испоганил этот наглый, вонючий бродяга.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя, как мои тщательно выстроенные планы рассыпаются в прах. А он уже тянулся к моему чайнику, причмокивая.

Глава 2

Я шагнул вперед, не сказав ни слова. Он только начал поворачиваться, его брови поползли вверх – тупое, скошенное недоумение на мясном лице. Но было уже поздно. Я вцепился в его куртку, в этот потертый, пропахший дешевым пивом и тоской брезент, и рванул на себя. Он не сопротивлялся, болтался, как пустой мешок, только глаза пялились – в них не было страха, только странное, изучающее любопытство.

Дверь я открыл пинком. Ледяной ветрище, полный колючего дерьма с небес, ворвался в комнату. Я вышвырнул его на крыльцо. Он бухнулся в сугроб, как кульх с тряпьём, и остался лежать, смотря в ту чёрную, беспросветную херню, которую мы называем небом.

– Вот здесь погрейся тварь, – прохрипел я, хлопнув дверью и ввернув засов.

Сердце колотилось, руки тряслись. Но это была хорошая трясучка. От сделанного дела. Я вытер ладони о штаны, вернулся к огню. Вдох. Выдох. Порядок. Я потянулся к чашке чтобы влить в горло остывший чай, и пальцы нащупали только гранёное стекло.

И тут до меня допёрло.

Стол был пуст.

Там, где лежала стопка бумаги – это потное, кривое отражение моей жалкой жизни – была только потертая древесина.

Рядом – кольт.

Рядом – чашка.

Романа не было.

Пропасть в груди разверзлась мгновенно. Не страх. Чистая, белая, бритвенная ярость. Холоднее, чем весь этот уличный пиздец. Этот жалкий, оборванный ублюдок! Он украл его. Спиздел пока я его выкидывал, ухватил единственное, что ещё хоть как-то брезжило перед концом. Он украл мою смерть. Мою историю. Моё ебучее оправдание.

Я рванулся к двери, сорвал засов, вылетел на крыльцо. Ветер тут же врезал по роже, забивая снегом в глаза. Сугроб был пуст. Только вмятина. Следы вели в темноту, но их уже заминала метелища. Ни огонька, ни херушки. Только вой и слепая белизна.

– Сука! – орал я в эту пёздую ночь. – Верни! Верни, тварь ёбаная!

Ветер выл в ответ. Я стоял, пока зубы не начали выбивать дробь, а пальцы не онемели. Бесполезно. Он растворился. Ушёл с моим романом подмышкой. Я плюнул в снег, почувствовав себя законченным, выпотрошенным идиотом. Даже застрелиться красиво теперь не получалось.

Я захлопнул дверь, прислонился к ней спиной. Весь план, весь этот вечер превратились в похабный, дешёвый фарс. Я поднял взгляд на камин.

И обосрался.

Он сидел в моём кресле. В том самом, которое воняло пылью, кошачьей мочой и безнадёгой. На коленях – моя стопка бумаги. Порванная куртка валялась на полу. Он читал. При свете огня, медленно листая страницы, иногда крякая, иногда чмокая. В правой руке дымилась моя чашка с пуэром. Он отхлебнул, скривил ебальце и сказал, не отрывая глаз: