Стас Колокольников – Возвращение на ковчег (страница 2)

Наконец Паром выдавил Гену за порог и захлопнул дверь. Вопрос о любви к родине остался открытым. Вечер перешел в разряд томных, мы без интереса еще пожевали пельмени, позвенели посудой и легли спать.

***

Фабр д'Оливе тонко стебанулся, измеряя в омах величину сопротивления тупых умов. И если, как он, глядеть на мир через призму «золотых стихов» Пифагора, то собственное положение в этом мире станет несоизмеримо выше любых обстоятельств.

Глаза я открыл от яркого света. Тело, распластанное крестом, лежало на огромном разложенном диване у незашторенного окна. Глядя на чуть ли не переливающееся через край подоконника синее небо, можно было подумать, рядом рай.

Хлопнула входная дверь.

– Эй, Димка, проснулся? – На пороге стоял Джерри с пенными дарами Диониса. – Утро доброе!

– Ты откуда, дважды рожденный?

– В магазин сходил, в холодильнике одни пельмени и майонез.

– Так и начнешь завтрак без любви к родине?

– Иди ты, – отмахнулся Джерри. – Мне сейчас надо третий раз рождаться. Голова гудит, жена достала. Надо идти сдаваться.

У него зазвонил телефон.

– Доброе утро, мужики, – из своей комнаты подал голос Паром. – Не расходимся, берите на кухне кружки – и на балкон.

Отключив телефон, беспокойный Джерри, видимо, уже не переносивший тишины, принес с кухни уцелевший в новом тысячелетии радиоприемник VEF Spidola. В благодарность за прерванное молчание тот жизнерадостно напомнил приятным женским голосом, что есть отличный повод поднять кружки:

– Сегодня родились Микеланджело Караваджо, Мигель де Сервантес, Мигель де Унамуно, Николай Островский, Микеланджело Антониони и Джерри Ли Льюис. Также в этот день в тысяча девятьсот седьмом году в Петербурге открыли регулярное трамвайное движение, а через пятнадцать лет, в тысяча девятьсот двадцать втором году, в этот день уже из Петрограда отплыл пароход с русскими философами, известный как «философский пароход».

– Отличный денек! За всех этих ребят и отдельно за Сервантеса! – предложил я. – Если Бог спустится к людям и спросит книгу, оправдывающую их существование, ему следует дать «Дон Кихота». Вроде так говорил кто-то из знакомых.

– Так говорил Достоевский, – поднял кружку Паром.

– Я ему верю, – кивнул я.

Наблюдать осень, сидя на открытом балконе, выходившем на ипподром, было приятно. Прозрачный воздух словно обнажал синее небо, и казалось, что мы парим где-то в поднебесье на каникулах. Нет ни времени, ни срочных дел.

– А тебя почему Паромом прозвали? – спросил я.

– Я очень плавать люблю с детства, – потянулся Паром. – Но с моими ногами в воде я походил на паром, вот пацаны и прозвали.

– А когда подрос? Мешать абсент с коньяком не полюбил?

– Нет. А что?

– Лотреком бы прозвали. Ха. Шутка. Черный юмор. Если перебор, прости, я по утрам несу чушь, убей меня, – я поднял руки.

Слава Паром добродушно улыбнулся.

Через пару часов стали расходиться. Может, чтоб не видеться еще лет десять или вообще никогда. Как это бывает в жизни, мало похожей на летние каникулы.

***

Голова кружилась от прозрачности улиц, уходивших в сияющую даль, как фарватеры в параллельные миры. Небо синим океаном проливалось сквозь облетающие желто-коричневые деревья. Яркое солнце, сияющий воздух, отчетливые звуки – увлекали куда-то вверх. Казалось, я не иду, а продолжаю парить над землей, погруженный в размышления: «Бывает, не любишь наш мир за мрак и жестокость, даже не сомневаешься, что он скоро накроется медным тазом. И вдруг в такой ясный осенний день поймешь, что прав-то все-таки Мартин Лютер. И накануне конца света нужно садить яблони».

Остановившись у подъезда двухэтажного кирпичного дома, построенного еще пленными японцами, я нажал кнопки домофона. Отозвались сразу:

– Кто?

– Это я, Дима.

Не успел потянуть ручку, как дверь открылась и вышла девица, похожая на уолтдиснеевскую русалку.

– Здравствуй, Дима, – улыбнулась она, хлопая длинными подкрашенными ресницами.

– Здравствуй, Ариэль, – не растерялся я.

Девица пошла в сторону проспекта.

– Или ты не Ариэль? – крикнул я вслед. – Как тебя зовут?

Она не обернулась. Я взбежал по старой скрипучей лестнице.

– Здорово, Петька! Хорошо живешь! Тут такие русалочки выплывают, – с порога доложил я.

– Привет, – ухмыляясь, друг встречал в халате и босиком. – А, это Таюка.

– От тебя, что ли? Любовь без границ и без правил? Как в песне?

Петя играл на гитаре в кавер-группе, популярной в местных клубах, и после удачных концертов приводил домой кого-нибудь из поклонниц.

– Да ладно тебе, – недовольно махнул он рукой.

– Слушай, Петь, чего зашел-то, – сменил я тему. – Забегу в туалет? У тебя, вроде, кто-то из друзей в Москве стройкой занимается? Можешь узнать, есть работенка? Я на мели, и ничего не светит.

– Ты же сам недавно из Москвы. А твой фриланс в интернете?

– Накрылся вместе с ноутбуком. А старый не подключается. Калым бы какой, я бы сгонял. Где остановиться, есть.

– Ладно, спрошу. Чай будешь? Вскипел. Вермут, извини, допили.

– Не, спешу. Я так, по-быстрому забежал.

– Куда спешишь? Воскресенье.

– К маме. Дома не ночевал. У Парома был, познакомился с ним на вашем концерте летом в «Пистолс».

– Понятно. Таюка, кстати, где-то рядом с тобой живет в Алтайке.

– Так у тебя с ней что?

– Да уже ничего, – зевнул Петя. – Вряд ли еще увидимся.

Выскочив из подъезда, я пробежал до остановки. Таюки там уже не было. К автовокзалу я пошел пешком, чтобы в сумерках выехать из города.

***

Когда в жизни происходит что-то важное, начинаешь обращать внимание на каждую мелочь и думать, что все вокруг состоит из знаков и при помощи них с тобой разговаривает будущее. Сумерки обволакивали улицы, наполняя призраками. Вспомнив, что дома кончился имбирь, я прошел мимо поворота на автовокзал к супермаркету. Заваривать имбирь и добавлять в пищу я стал недавно, узнав, как он полезен для мозга в профилактике Альцгеймера.

В конце торгового зала Таюка выбирала салат. Я узнал ее сразу, отреагировал на певучий женский голос, попросивший: «Дайте мне “Дон Кихота“, грамм двести».

– Привет, – подмигнул я, как только она повернулась.

Русалка скользнула взглядом, кивнула и пошла дальше.

– Таюка!

Она обернулась.

– Не узнаешь? – улыбался я.

– Нет…

– Я знаю, что ты живешь в соседнем дворе, – напел я.

– И что? – спросила она.

– Часто вижу в окно, как ты проходишь мимо, – я лихорадочно искал верный тон, чтобы Таюка заинтересовалась и не ушла. – Проплываешь, красивая, как чайный клипер.

Таюка посмотрела с удивлением.