Станислав Ямалиев – ГЕНОМ СЧАСТЬЯ. АПОКАЛИПСИС. (страница 8)
Она вышла. Андрей спустил ноги с койки.
— Слушай, — сказал он. — А тебе страшно?
— Мне? — Володя хмыкнул. — Вообще-то да.
— Серьёзно?
— А тебе нет?
— Ну... — Андрей замялся. — Не знаю. Вроде нет. А вроде и есть. Как будто внутри что-то сжимается.
— Это и есть страх, — сказал Володя. — Поздравляю. Ты научился.
— Да ну тебя. — Андрей швырнул в него подушкой. — Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Страх — это нормально. Юлия Сергеевна говорила: мы созданы без чувств. А они появляются. Значит, мы живые.
— А если страх — это только начало? Если потом появится что-то ещё?
— Например?
— Ну... злость. Ненависть.
— Не знаю. — Володя помолчал. — Но если появится — мы справимся.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что мы вместе.
— А если нас разлучат?
— Кто?
— Ну... те, кто снаружи.
— Не знаю. — Володя подошёл и встал рядом. — Но я тебя найду. Где бы ты ни был.
— Я с тобой.
— Я с тобой.
Они постояли у окна. Внизу уборочный робот полз по дорожке. Солнце светило. Где-то высоко неровно, с перебоями гудел почтовый дрон — высокий, надсадный, как шмель в банке.
4
К полудню город ещё жил.
Но жизнь стала дёрганой, как пульс при аритмии. Соцсети то работали, то нет. Страницы грузились с задержкой в несколько минут. Мессенджеры отправляли сообщения через раз. Видеосвязь рассыпалась пикселями, голоса превращались в скрежет.
Платежи проходили с перебоями. Где-то терминал оживал — и очередь выдыхала. Где-то зависал — и очередь начинала роптать. Не кричать — пока нет. Переглядываться. Спрашивать: «У вас прошло? А у вас?»
Банкоматы работали через один. У работающих выстраивались очереди — длинные, молчаливые, напряжённые. Люди снимали наличные. Те, кто ещё вчера забыл, как выглядят бумажные деньги, теперь сжимали их в кулаках.
У банка на Садовом стояла женщина. Лет тридцати пяти, светлые волосы собраны в небрежный хвост. На руках — мальчик, года три, не больше. Он не плакал — просто смотрел на очередь большими глазами. Женщина прижимала его к себе и шептала: «Сейчас, сейчас, потерпи, сейчас получим деньги и пойдём домой». Она повторяла это снова и снова — не столько ребёнку, сколько себе.
Терминал пискнул и погас. Женщина замерла. Потом ударила ладонью по экрану — раз, другой. Ребёнок заплакал. Кто-то в очереди выругался. Кто-то крикнул: «Да что ж это творится-то?!»
Женщина стояла, прижимая плачущего сына, и смотрела на чёрный экран. В её глазах не было злости. Только растерянность. Только страх.
Женщина с ребёнком ещё стояла у погасшего терминала, когда с соседней очереди донёсся крик.
— Нет! Нет, вы не понимаете! Мне нужно! У меня муж... муж в больнице! — кричала другая женщина, немолодая, в сером пальто. Она колотила ладонью по погасшему экрану. — Вы включите! Включите немедленно!
Люди вокруг отступили. Кто-то попытался её успокоить — она отмахнулась, как от мухи. Лицо её было перекошено — не злостью, а ужасом. Чистым, животным ужасом, как у человека, который понял, что земля уходит из-под ног.
— У меня там всё! Всё! Карта не работает! Телефон не работает! Я не могу... я не могу ему помочь!
Она села прямо на асфальт, закрыла лицо руками и завыла. Не заплакала — именно завыла, низко, утробно, как раненое животное. Очередь молчала. Все смотрели на неё — и никто не подходил. Они не знали, что делать. Они не видели истерики пятнадцать лет. Они забыли, как это бывает.
Женщина с ребёнком, та самая, что только что прижимала к себе сына, вдруг подошла к сидящей. Протянула руку.
— Вставайте, — сказала она тихо. — Вставайте. Мы что-нибудь придумаем.
Но женщина в сером пальто не слышала её. Она выла.
Вечером она выйдет из дома, возьмет палку и встанет у ворот центра номер девять. Пока она этого не знает.
Светофоры на перекрёстках мигали жёлтым. Трамваи ходили с опозданием. Воздушное такси село прямо на газон в парке — навигация отказала , и пилот не стал рисковать.
Пневмопоезд встал в туннеле на двадцать минут. Люди выбирались пешком, подсвечивая дорогу мёртвыми телефонами. Никто не кричал — пока. Но в тишине туннеля, в темноте, в запахе нагретого металла что-то зрело.
Где-то далеко, на восточной окраине, зажглись и погасли огни. Ещё один квартал ушёл в темноту. Ещё одна тысяча людей осталась без света.
5
В столовой было тихо.
Алиса сидела у окна. Кипельно-белые волосы собраны в тугой узел, но одна прядь выбилась и падала на висок. Голубые глаза смотрели в тарелку.
Андрей и Володя стояли с подносами.
— Давай сядем, — сказал Андрей.
— Куда?
— К ней. Она прикольная.
Володя покосился на Алису.
— Она же блок ставит. Я даже сквозняк еле слышу.
— А ты не слушай. Просто сядь.
Они подошли. Андрей поставил поднос напротив Алисы. Володя — рядом, сбоку. Она подняла глаза. Ледяные. Спокойные. Слишком спокойные.
— Можно?
— Садитесь.
Андрей сел. Володя ещё секунду помедлил и сел тоже.
— Ты всегда одна сидишь, такая серьезная!? — сказал Андрей.
Алиса чуть пожала плечами.
— Привыкла.
— У вас в центре тоже так было? — спросил Володя и осёкся. — Прости. Я не хотел про то.
— Ничего. — Она провела пальцем по краю тарелки. — Да. Тоже.
Андрей кашлянул.
— Слушай, а ты... Ты вообще как сюда попала? Ну, после того центра?
— Долгая история.
— У нас время есть. Практикум все равно перенесли.