Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 96)

Таня втянула голову в плечи и закрыла глаза. На душе было горько и одиноко. Остудин заметил это и осторожно дотронулся до ее руки. Таня не отреагировала. Она, не шевелясь, смотрела в одну точку. И тогда до него дошло: она смотрит в себя, в свою душу. Он убрал руку и чуть отодвинулся, чтобы не мешать ей. И тут Таня произнесла:

— Мы словно свечи на ветру. И никто не знает, когда нам суждено погаснуть.

Остудин удивился. Именно об этом думал и он, подходя к самолету.

Таня закинула ногу на ногу, обхватила колено руками и, покачав носком сапога, спросила, словно очнувшись:

— Что ты думаешь о последней истории с Мордасовым?

— О какой истории? — не понял Остудин. — В Таежном никаких историй о первом секретаре райкома не рассказывали.

— Ты не знаешь? — удивилась Таня. — Он же два дня назад попал в вытрезвитель.

— Да ты что? — Остудин даже растерялся. — Никогда не замечал, чтобы Мордасов злоупотреблял спиртным.

— Говорят, у него был крупный разговор с Колесниковым. Он вышел от него и напился. В вытрезвитель попал без документов и денег. Потому и настучали в обком.

— Не везет нам на секретарей райкомов, — сказал Остудин и нахмурился.

Новость, которую он услышал, оказалась ошеломляющей. Если история получит огласку, карьера первого секретаря райкома будет закончена. Но Остудина беспокоило не только это. В России во все времена пользовалась уважением лишь та власть, которая имела высокий моральный авторитет. Мордасов, как потом оказалось, был не самым худшим из секретарей. «Его, видать, здорово допекли, — подумал Остудин. — Но нельзя же из-за этого напиваться и попадать в вытрезвитель».

У Остудина не было ни злости, ни обид на первого секретаря райкома. Через два месяца после злополучного бюро Роман Иванович прилетел в Андреевское на сессию райсовета. Когда она закончилась, Мордасов подошел к нему, взяв за локоть, отвел в сторону и сказал:

— Зайдемте на пару минут ко мне. Нам надо кое о чем поговорить.

Остудин не удивился приглашению. Мало того, ждал этой встречи. История с исключением из партии осталась незаконченной. Партийная комиссия при обкоме не утвердила решение бюро райкома и вернула дело на повторное рассмотрение. Оно должно было состояться через несколько дней. И Остудин подумал, что если у Мордасова сохранились хотя бы остатки совести, он должен будет извиниться. И, откровенно говоря, ждал этого извинения. Однако все вышло совсем не так, как представлял себе Роман Иванович.

От Дома культуры, в котором проходила сессия, до здания райкома было всего три квартала. Но Мордасов пригласил Остудина в свою машину, при этом спросил, смягчив голос:

— Не будешь возражать, если я заскочу к себе домой?

— Да нет, — пожал плечами Остудин. — Время у меня есть.

Остановив машину у калитки, Мордасов пригласил Остудина к себе. Новый секретарь поселился в том же доме, где жил Казаркин. «Зачем он это делает?» — подумал Остудин, настороженно переступая порог. Но Мордасов тут же разъяснил ситуацию:

— Не хочу, чтобы нас отвлекали. В райкоме непрерывные телефонные звонки и постоянное заглядывание в дверь, не смотря на все усилия секретарши. — Он жестом пригласил Остудина в гостиную и сказал на ходу: — Давайте на «ты». Чего нам чиниться друг перед другом?

Это предложение вдруг сразу расположило Романа Ивановича. Если он предлагает не чиниться, значит признает за равного. А на равных разговор может быть и содержательнее, и откровеннее.

Из соседней комнаты вдруг неожиданно вышла жена Мордасова. Остудин, не ожидавший увидеть здесь еще кого-нибудь, невольно задержался на ней взглядом. Она подошла к нему, протянула тонкую узкую руку и сказала, чуть улыбнувшись:

— Катя.

— А по отчеству? — не выпуская ее руки, спросил Остудин.

— Я же слышала, что вы с Андреем договорились не чиниться, — ответила Катя. — А я лицо и вовсе не официальное. — Она снова улыбнулась.

Жена Мордасова оказалась симпатичной, интеллигентной женщиной, одетой в элегантную белую кофточку с глубоким вырезом на груди и короткую черную юбку, открывающую красивые, стройные ноги. Ее свободная внешность никак не вязалась с чиновным духом, которым должен быть насквозь пропитан Мордасов, и Роман Иванович подумал, что первый секретарь райкома живет раздвоенной жизнью. Одна, официальная, на работе и в общественных местах, где постоянно приходится бывать, и совсем другая, скрытая от всех, и потому, наверное, счастливая, здесь, в доме. «Где же он бывает настоящим?» — спросил себя Остудин, еще раз окидывая коротким, но цепким взглядом улыбающуюся Катю.

Обстановка становилась совсем домашней и Остудин с любопытством присел на краешек предложенного кресла. Ему уже не терпелось проследить за всем дальнейшим ходом событий, которые Андрей Филиппович Мордасов, по всей видимости, продумал до деталей. Катя поставила на журнальный столик бутылку коньяка, две рюмки, тарелочку с тонко нарезанными пластиками колбасы и сыра и, сославшись на дела, ушла из дома. Мордасов сел напротив, разлил коньяк по рюмкам и сказал, глядя в глаза Остудину:

— Честно говоря, думал, что ты можешь сюда и не зайти. Обиду я тебе нанес на всю жизнь. Знаю, что она ноющей занозой сидит у тебя в душе. Но и у меня от того бюро осталась не меньшая заноза. Я ведь тоже не сплю ночами. Допущенная несправедливость разъедает изнутри страшнее солитера. — Он поднял рюмку, приглашая Остудина выпить. — Я сделал ошибку, я ее и исправлю. Искренне, по-мужски прошу: не держи за пазухой камень.

— К чему этот разговор? — ответил Остудин, не решаясь взять рюмку в руку. — План по проходке мы выполнили. Нефть не открыли.

— Откроете, — сказал Мордасов. — Осенью перетащите на Кедровую буровую, пробурите вторую скважину и откроете. А метры нам, я это и сейчас повторю, были нужны позарез. В нынешней жизни иногда трудно обнаружить логику. Да ты пей, иначе разговора не получится.

Он чокнулся и опрокинул рюмку в рот. Скользнул взглядом по колбасе с сыром, но закусывать не стал. Остудин понял, что если не выпьет, разговор на этом действительно прекратится. Нехотя взял рюмку, повертел в пальцах, посмотрел на свет и тоже выпил.

— Ты понимаешь, Роман, — сказал Мордасов и Остудин почувствовал в его интонации пронзительную искренность, — я все больше и больше чувствую, что вся наша жизнь катится в тартарары. — Он внимательно посмотрел на Остудина пытаясь проследить по лицу реакцию на свои слова. Но тот застыл, словно каменное изваяние. — Постановления, в том числе и с самого верха, сыплются непрерывно, на них уже никто не обращает никакого внимания. Власть живет своей жизнью, народ — совсем другой. Страна дошла до системного кризиса. Все ждут решительного слова. А его все нет и нет.

— Кто его должен произнести? — спросил Остудин.

— Тот, кто управляет государством. — Мордасов снова налил коньяк в рюмки.

— И что же это должно быть за слово?

— О том, как нам жить дальше.

— Меня моя жизнь вполне устраивает. — Необычная откровенность первого секретаря райкома насторожила Остудина. Он даже подумал: не провокация ли это?

— Да ладно тебе, — махнул рукой Мордасов. — Я таким откровенным не был еще ни с кем. Тебе скажу. Перед тем, как поехать в Андреевское, решил: буду закручивать гайки снизу. Наведем дисциплину в районном звене, она появится и в областном. А там, глядишь, и во всем государстве. Мнение о руководителях начал составлять с рассказов секретарей парткомов. А они не все добросовестными оказались. И в первую очередь Краснов. Он ведь уже давно на должность начальника экспедиции метит. Он еще Барсова подсиживал. Когда того убрали, думал, что его поставят. А тут вдруг ни с того, ни с сего ты появился. Мы ведь с ним вместе в институте учились. Сам понимаешь, здесь он мне самым близким человеком оказался. Вот и насоветовал, с кого надо начинать закручивать гайки.

— Но гайки-то закручивать действительно надо. — Отсудин вдруг вспомнил самое первое в своей жизни заседание бюро райкома, на котором решался вопрос о производстве клюквенной настойки. — Иначе пропьем не только самих себя, но и страну.

— Этим должен заниматься каждый на своем месте. Ты у себя в экспедиции, я — в районных службах. В общем я тебе все сказал. Настоящий мужик должен уметь держать удар. Ты его выдержал, думаю, что выдержу и я. На следующей неделе заседание бюро райкома, будем пересматривать решение по тебе. Всю вину я возьму на себя.

Мордасов так сжал зубы, что на щеках под кожей заходили желваки. И Остудину подумалось, что ему, по всей видимости, действительно пришлось многое и пережить, и переосмыслить. Оставив недопитый коньяк, они сели в машину. Мордасов довез его до аэродрома, где Остудина ждал вертолет экспедиции.

На повторном бюро райкома Романа Ивановича восстановили в партии, но никакой радости от этого он не испытал. Партия уже ушла из его сердца. А вот Мордасову без нее было не прожить. «Как же он мог так глупо влипнуть?» — с горечью подумал Остудин. Ему до боли было жалко первого секретаря райкома. Он оказался и порядочным, и мужественным.

Остудин снова дотронулся до Таниной руки и спросил:

— А еще какие у тебя новости?

— Новости? — переспросила Таня и тут же добавила: — Не знаю, что тебя интересует. Несколько дней назад вышла замуж Варя Еланцева.