Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 93)
Домой Остудин пришел около десяти вечера. Дочка уже спала, жена проверяла за столом тетради. Услышав стук двери, Нина вышла в коридор. Остудин стоял у вешалки и стягивал с плеч шубу.
— Что случилось? — встревоженно спросила Нина.
— Ничего, — ответил он. — А почему ты спрашиваешь?
— У тебя на лице написано, что случилось что-то серьезное, — сказала Нина. — Ты не умеешь скрывать.
— Ничего серьезного не случилось. Просто заставляют переводить бригаду на новую скважину, а мне это кажется нецелесообразным.
— А ты не бери это близко к сердцу, — посоветовала Нина.
— Стараюсь, но не могу.
Нина собрала на стол, но ужинать Остудину не хотелось. Поковыряв вилкой котлету, он отодвинул тарелку в сторону. Прошел в комнату, достал из стола папку с фотографией, подаренной графом Одинцовым.
— Ты знаешь кого-нибудь из этих людей? — спросил он, протягивая жене фотографию.
Нина взяла снимок, долго вглядывалась в каждое лицо, потом сказала:
— Нет, не знаю. Вижу, что снято благородное семейство. Кто они?
— Последний наш царь с женой и детьми.
— Где ты взял эту фотографию? — глядя на мужа, спросила Нина.
— Ее оставил мне граф Одинцов, — ответил Остудин. — Я тебе рассказывал о нем.
— Господи, и они всех их убили? — со стоном произнесла Нина, снова всматриваясь в лица на снимке.
— Кто — «они»? — спросил Остудин.
— Чекисты. Кто же еще?
— С этого началось воспитание нового человека. Его принцип: если не угоден — к стенке.
— Ты сегодня чем-то раздражен, — заметила Нина.
— Просто устал. Пойду лучше спать.
Остудин не стал говорить жене о неприятностях. Для нее это было бы слишком большим ударом. Он решил, что лучше поговорить об этом утром. Кто знает, может, к утру что-то изменится. Он еще не знал реакции Батурина на решение бюро райкома. А без Батурина его все равно не могут снять с работы.
Остудин лег в постель, накрылся одеялом, но уснуть не мог. В голову лезли разные мысли. Но одна из них пришла впервые. «А может быть, России не нужны были ни революция, ни социализм? — подумал он. — Ведь обошлись же другие страны без этого и живут лучше нас. Какие проблемы решила наша революция?» И еще одна мысль не давала покоя. Сорвав бригаду с Кедровой, Мордасов не позволил открыть крупное месторождение. В том, что оно должно быть крупным, Остудин не сомневался. Ему почему-то вспомнился Соломончик, который подговаривал именно к этому. На Моховой извлекаемые запасы нефти составляют пять миллионов тонн. По сибирским меркам они не являются промышленными. Но если Моховая и Кедровая связаны одним пластом, эти запасы должны быть, как минимум, в десять раз больше. Для частного предпринимателя приобрести такое месторождение — все равно что получить в подарок золотую шахту. «Неужели они уже всерьез готовятся к этому?» — думал Остудин. Теперь он уже не отделял Соломончика от Мордасова.
Около полуночи его поднял с постели телефонный звонок. Остудин соскочил с кровати и торопливо схватил телефонную трубку. В такую пору звонили лишь в том случае, если на экспедицию обрушивалось бедствие. Но едва в трубке прозвучал голос, он узнал Батурина. Начальник объединения начал говорить холодно и жестко.
— Ты не выполняешь главное правило во взаимоотношениях начальника экспедиции и руководства объединения, — не здороваясь, сухо сказал он. — Почему я должен узнавать о плохих новостях последним, и не от тебя, а от других?
— Вам уже все рассказали? — спросил Остудин.
— Не все. Но главное. С чего это вдруг в райкоме возник вопрос о твоей партийной принадлежности?
— Отказался переводить бригаду с Кедровой на Моховую, — ответил Остудин.
— А что это за история с недобитым графом?
— Это только повод, — заметил Остудин. — Был у меня летом случай...
И он в двух словах рассказал, как граф оказался у него.
— Из партии тебя не исключат, — заверил Батурин. — С работы тем более не снимут. Обком на это не пойдет. У меня других начальников экспедиций нет. А Мордасов до такой должности еще не дорос. Но выговор наверняка запишут, — Батурин тяжело вздохнул и замолчал.
Остудин чувствовал, что он не договорил, и ждал, когда Батурин продолжит. Но трубка молчала.
— Захар Федорович, что с вами? — спросил Остудин.
— Завтра в десять бюро обкома. Будут слушать о том, как объединение выполняет план по проходке.
— Значит, скажут и о нашей экспедиции, — произнес Остудин.
— С этого и начнут. Но ты не переживай, это уж моя забота, — сказал Батурин. — И тори быстрее зимник на Моховую.
Батурин отключился, а Остудин еще долго держал трубку, не решаясь положить на место. В голове застряла последняя фраза Захара Федоровича. Если он заговорил о зимнике на Моховую, значит, и его жмут со всех сторон. Разговор о переводе бригады на новую буровую, очевидно, шел и в Среднесибирске. Остудин только сейчас понял, какие силы столкнулись у этой скважины. Из раздумий его вывел голос жены.
— Что-то стряслось на буровой? — спросила Нина.
— Спи. Ничего особенного не случилось, — ответил Остудин. — Зря меня подняли.
Он уже решил не рассказывать жене о своих злоключениях. Слава Богу, что она не лезет с расспросами. У нее хватает своих забот.
Утром Роман Иванович был на работе. Он приходил в контору раньше всех. По установившейся привычке рабочий день начинал с просмотра радиограмм, поступивших с буровых. Они походили на пульс нефтеразведочной экспедиции. Ровный, когда дела шли нормально, учащенный или даже взрывной, если на какой-то буровой случалось чрезвычайное происшествие. Но на этот раз Кузьмин и Еланцев опередили его. Они сидели в приемной и рассматривали бумажку, которую держал Еланцев. Остудин еще с порога понял, что это радиограмма.
— Вот, — Еланцев встал со стула и протянул бумажку Остудину.
Он взял ее, быстро пробежал глазами. В радиограмме, подписанной Батуриным, приказывалось прекратить бурение скважины на Кедровой и немедленно перевести бригаду Вохминцева на Моховую площадь. Ей ставилась задача пройти до конца года не менее тысячи метров. То есть выполнить тот план, из-за которого затеялся весь сыр-бор. Никаких обоснований приказа не приводилось.
— Как же так? — растерянно сказал Еланцев. — Ведь наше предложение углубить скважину поддержал сам Батурин. И через три дня он же отменяет это решение.
— Наверное, и его сопротивлению есть предел, — ответил Остудин.
— Но это же предательство, — не сдавался Еланцев. — Теперь райкому ничто не помешает до конца расправиться и с тобой, и с нами.
— Все мы преданы и распяты, — сказал Остудин.
— Это правда, — подтвердил Кузьмин.
— А что с Вохминцевым? — спросил Еланцев.
— Будем выполнять приказ, — ответил Остудин.
— И ты сломался, — Еланцев с укором посмотрел на начальника.
— Послушай, Иван, — сказал Остудин. — Неужели ты не понимаешь, что мы в этой игре только пешки. Еще вчера я думал, что и от нас что-то зависит. А сегодня понял: они сделают с нами все, что хотят, средь бела дня.
— Я так не могу, — Еланцев потрогал пальцами узел галстука и немного ослабил его. — Я уйду в институт или, на худой конец, в техникум.
— Ты думаешь, что там будет по-другому? — спросил Остудин.
В коридоре раздались шаги. Все трое машинально повернулись на их звук. По коридору шел Краснов. Увидев руководство экспедиции в полном составе, он чуть задержался, молча кивнул и прошел дальше.
— Вот видишь, и он нервничает, — заметил Остудин. — И у них не все так хорошо, как кажется.
— Нашел, кого жалеть, — усмехнулся Еланцев.
— Все. Давайте работать, — сказал Остудин и прошел к себе.
В кабинете он еще раз перечитал радиограмму. Она ставила его в неудобное положение. Несколько дней назад он убеждал коллектив бурить скважину дальше. А теперь должен говорить всем, что это была ошибка. «Одно дерганье, а не работа», — подумал он. На столе зазвонил телефон. Остудин посмотрел на него, но трубку не поднял, а начал снова перечитывать радиограмму. Ему казалось, что за простыми словами, отпечатанными на листке желтоватой бумаги, должен скрываться особый смысл. Он попытался вникнуть в слова, найти этот скрытый смысл, но мешал телефон, который звонил, не переставая. Остудин протянул руку, взял трубку. На проводе был Среднесибирск. Звонил Батурин.
— Ну что, получил? — спросил Захар Федорович, конечно же, имея в виду свое послание. Сегодня его тон был мягче, чем во время ночного разговора.
— Да вот читаю, — ответил Остудин. — Ищу в вашем послании скрытый смысл.
— Никакого там смысла нет, одна бессмыслица, — резко сказал Батурин. — Ты же понимаешь, что я послал ее не от хорошей жизни. Нам нужна нефть, а им метры. Рапорт к пленуму нужен, вот что. Но звоню я тебе не для этого. Самое главное, Роман, не впадай в уныние. Жизнь всегда полосатая, как зебра. За черной полосой идет светлая. Сегодня победили они, завтра победим мы. Переводи бригаду на Моховую, на Кедровую мы вернемся в следующем году. Нефть мы все равно найдем. Мы не о себе, о России должны думать. Она на нас держится, не на мордасовых. А о партийных своих делах не тужи. Я все улажу.
— Служу Отечеству, — ответил Остудин.
— Вот и служи. А я сейчас на пленум обкома иду. Колесников попросил прийти пораньше, переговорить с ним. У него с Мордасовым вчера крутой разговор вышел.
— Ни пуха, — сказал Остудин.