Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 62)

— Как почему? Баржа придет. Народ за покупками кинется.

— Покупки — хорошо, — сказал Остудин, глядя, как через реку перебирается еще одна лодка. — Но я жду другую баржу.

Оба молчаливо уставились на реку, по которой плотным потоком шли тяжелые льдины. Навигация начиналась, а никаких сообщений о приходе оборудования из Среднесибирска не поступало. Остудин уже неделю не разговаривал с Батуриным. До этого звонил ему чуть ли не каждый день, но на все его настойчивые вопросы начальник объединения отвечал односложно: «Пока ничего нет». После этого перестал звонить. Решил: если оборудование придет, Батурин сообщит ему об этом сам. Сейчас он смотрел на реку и думал: «С такой надеждой ждал навигацию, а когда она началась, радости не обрел».

На следующий день утром Машенька принесла Остудину радиограмму. Положила на стол, разгладила ладонью и, гордо подняв голову, торжественно вышла из кабинета. Остудин, конечно же, обратил внимание и на походку, и на притаенную улыбку секретарши и понял, что новость, которую она оставила на столе, была хорошей. Он тут же подвинул к себе листок с отпечатанным на машинке текстом, торопливо пробежал его глазами. В радиограмме сообщалось, что ледяной затор ниже Никольского прорвало, и баржа с продовольствием вслед за льдом двинулась в сторону Таежного. Сообщение было хорошим, но не настолько, чтобы обрадовать Остудина в полной мере.

Через два дня самоходная баржа действительно была в Таежном. Правда, не утром, а сразу после полудня. Развернувшись против течения, она подошла к причалу, обшарпанным боком ткнулась в старые автомобильные покрышки, привязанные к бревнам, и стоявший на носу матрос тут же бросил на причал швартовы. Баржу торопливо, словно боясь, что она может неожиданно отчалить, закрепили и стали ждать, когда с нее выбросят трап. На палубе стоял Соломончик. На его лице сияла лучезарная улыбка. Еще бы! Он привез подарки на все вкусы целому поселку. На барже было все: фрукты, консервы, сладости, колбасы и, конечно, спиртное. Орсовская машина уже нещадно сигналила на берегу, требуя, чтобы народ пропустил ее первой. В кабине рядом с шофером, опасливо поглядывая на толпу, сидела товаровед.

Машину пропустили. Она подкатила к барже задним бортом, его быстро открыли, и в кузове оказался Соломончик. Вскинув правую руку, он зычным голосом обратился к собравшимся:

— Прошу всех разойтись. Никакой продажи здесь не будет!

Толпа сразу загудела, зашевелилась, плотным кольцом обступая машину. Но Соломончик стоял, как скала неприступная.

— Если вы нам поможете, — стараясь перекричать гул, выкрикнул он, — мы загрузим машину и сразу отправим ее в магазин.

Толпа загудела еще больше, неровным краем приближаясь к борту баржи. Соломончик снова поднял руку и, выбирая самых крепких парней, стал показывать на них пальцем.

— Вот ты, ты и ты, — сказал он, — спускайтесь в трюм и подавайте ящики. А вы, — он указал еще на нескольких парней, — ставьте их в кузов. Как только загрузите машину, каждый получит по бутылке водки.

Соломончик перелез через борт, его подхватили мужские руки, пронесли над головами и поставили на бревна на самом краю причала. Он лишь увидел, как мужики столь же легко и весело подняли товароведа.

Роман Иванович наблюдал эту картину издалека, из кабины своего «уазика». Он решил, что ему в такую минуту на причале делать нечего. И правильно решил. Иначе толпа потребовала бы от него, чтобы он отдал приказ начать торговлю прямо с баржи. Люди не видели многих продуктов с прошлой навигации и, почувствовав, что все это может быть сейчас в их руках, теряли голову. Между тем Соломончик, понимая, что толпа освободит причал только тогда, когда машина направится в магазин, старался побыстрее загрузить ее.

— И такое здесь каждую весну? — спросил Остудин шофера Володю.

— Бывает еще хуже, — ответил Володя. — Иногда машину не пропускают, приходится торговать прямо с баржи.

— Как же с нее можно торговать? — удивился Остудин. — Тут ведь до палубы не дотянешься.

— Водку можно подать через борт, — сказал Володя. — А другого ничего и не надо, за остальным придут в магазин завтра.

Остудин только пожал плечами и скомандовал:

— Поехали на нефтебазу.

Нефтебаза тоже была на берегу Оби, но располагалась на другом конце поселка. Подъезд к ней был настолько разбит машинами и тракторами, что колея порой напоминала фронтовые траншеи. «Уазик» скрипел, переваливался с боку на бок, цеплял мостами за кочки, но все же дополз до ворот. Рядом с балком, в котором размещалась контора, стоял начальник нефтебазы Рыжков. Он словно ждал Остудина.

Роман Иванович попросил Володю остановиться не у балка, а сразу за воротами. Нарочно замешкался в машине, поджидая, когда Рыжков подойдет к нему. И лишь после того, как тот приблизился, открыл дверку и спрыгнул на землю. Рыжков протянул руку, поздоровался. Остудин ответил на приветствие и спросил:

— А почему у тебя нет трактора?

— А зачем мне трактор? — не понял начальник нефтебазы.

— Машины вытаскивать, которые застрянут перед твоими воротами, вот зачем, — резко ответил Роман Иванович. — Показывай, что у тебя. Послезавтра придет танкер, привезет пятьсот тонн топлива. А к тебе на танке не проедешь.

Остудина злило разгильдяйство, и он при каждом удобном случае старался выговорить за него подчиненным.

— Какие проблемы... Сольем, емкости у нас готовы, — Рыжков отступил в сторону, пропуская вперед Остудина. Замечание начальника не понравилось ему, но спорить он не стал.

Остудин прошел к самому берегу Оби. Резервуары, в которые сливалось горючее, соединялись между собой системой труб. Две трубы уходили к воде. Там, где они кончались, причаливает танкер. С него сбрасывают шланги, подключают их к трубам и по ним перекачивают топливо в резервуары. По одной трубе солярку, по другой — бензин. Здесь, в Таежном, система слива топлива отлажена. «А как на Кедровой?» — подумал Остудин и, повернувшись к Рыжкову, спросил:

— Ты в Таежном давно живешь?

— Семь лет, — ответил Рыжков и по-солдатски подобрался. Ему показалось, что Остудин хочет сделать еще какое-то замечание.

Но Остудин замечания делать не стал. Он долго смотрел на разлившуюся реку и плывущие по ней редкие льдины, потом повернулся к Рыжкову и спросил:

— Тебе когда-нибудь по реке Ларьеган плавать приходилось?

— Я там каждый год орехи бью, — ответил Рыжков и тоже посмотрел на разлившуюся реку. По тону начальника он понял, что гроза миновала и никаких замечаний больше не будет.

— Танкер по большой воде там пройдет? Не под завязку загруженный, конечно. Если в нем тонн пятьдесят горючки оставить?

— Это вряд ли. Там мелей много. Если такой танкер посадить в Ларьегане на мель, его оттуда не стащишь.

— А какой надо? — спросил Остудин.

— Нефтеналивнушку. В Андреевском у Фокина такая есть. Мы ее иногда арендуем.

— Значит, у Фокина, говоришь?.. — Остудин еще раз бросил взгляд на плывущие по реке льдины и, повернувшись, пошел к машине. На ходу сказал провожавшему его Рыжкову: — А дорогу приведи в порядок. Я тебе трактор с волокушей пришлю. Пока земля талая, волокуша все колдобины сравняет.

Рыжков проводил его до машины и долго смотрел вслед удаляющемуся «уазику». Он так и не понял, зачем приезжал начальник.

Все, что делал Остудин в экспедиции до навигации, было лишь легкой разминкой перед заботами, которые навалились на него в эти дни. Едва прошел на Оби лед, к причалу нефтебазы пришвартовался танкер. Он привез и бензин, и дизтопливо сразу на весь год. Затем баржи повезли в Таежное бурильные и обсадные трубы, запасные части, цемент, барит, кирпич, пиломатериалы — все то, без чего не может работать большое и сложное хозяйство нефтеразведочной экспедиции.

Объединение требовало, чтобы баржи разгружались немедленно. Батурин даже прислал телеграмму, в которой предупреждал Остудина о личной ответственности за разгрузку. Барж не хватало, а материалы и оборудование в нефтеразведочные экспедиции можно было доставить только по большой воде. Задержка всего лишь на один день могла оставить самые тяжелые грузы на базе объединения до следующей навигации.

Остудин и без телеграммы понимал, что с разгрузкой надо торопиться. Работа на причале велась круглые сутки. Кузьмин постоянно пропадал там, а когда его отвлекали дела поселка, на причале появлялся Остудин. Он удивительно сработался с Кузьминым. Грузный и неторопливый на вид Кузьмин до тонкостей знал свое дело и никогда не упускал ни одной мелочи. Он и грузы укладывал так, чтобы все они были на виду и зимой их можно было брать, не разыскивая в двухметровом снегу.

Но закончился май, наступил июнь, а того, что ждал Остудин, так и не пришло. На скважины, которые бурили на Моховой и Чернореченской площадях, поступило практически все. А Кедровая как была в мечтах, так мечтой и оставалась. Остудин не находил себе места. Его нервозность усиливалась тем, что намеченные планы не стыковались с главным — разведкой Кедровой площади. В этой ситуации к некоторым из них вообще не следовало приступать. Но, как часто бывает в таких случаях, обстоятельства заставляли заниматься именно ими.

Как-то вечером ему позвонил Батурин. Задал дежурные вопросы о настроении, о том, как идут дела, но детальных разъяснений не требовал. Остудин понял, что интерес к текущим делам — не более чем запевка. Батурина, видимо, интересовали не столько новости из Таежного, сколько те, которые собирался сообщить он сам. Действительно, новость оказалась интересной.