Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 53)

Комната была большой, просторной, прекрасно обставленной. Красивая мебель, изящная люстра, на стене несколько хороших копий известных картин, среди которых выделялись «Над вечным покоем» Исаака Левитана и «Видение отроку Варфоломею» Михаила Нестерова. А на другой стене висела небольшая картина Василия Сурикова «Боярыня Морозова». Неистовый взгляд боярыни, фанатическая вера в свою правоту были выписаны художником потрясающе. Очевидно, Барсов был не только любителем, но и знатоком русской живописи. Иначе бы не повесил такие несовместимые по своему содержанию картины в одной комнате. Впрочем, вся наша жизнь состоит из сплошных несовместимостей, подумал Остудин.

— Усаживайтесь, — Барсов указал Остудину на кресло подле журнального столика. — Значит, вы и есть новый начальник экспедиции? Это хорошо.

— Почему вы так считаете? — улыбнулся Остудин, подумав, что будь на его месте любой другой, Барсов сказал бы то же самое.

— Нет, на самом деле хорошо, — Барсов не переставал разглядывать Остудина. — Человек вы молодой, наверняка честолюбивый, за словом, как вижу, в карман не лезете.

— Иногда от лишнего слова только вред, — заметил Остудин.

— Да, — неопределенно произнес Барсов и задумался.

Раскрылась дверь соседней комнаты, оттуда вышла среднего роста полноватая брюнетка в глухо застегнутом строгом платье. На груди у женщины был золотой кулон с рубинами на изящной золотой цепочке. Остудину подумалось, что это украшение наверняка досталось ей от матери, а может быть, даже от бабушки. В ювелирных магазинах сейчас такие кулоны не продаются. На полувытянутых руках женщина держала поднос с закусками. Поздоровалась, улыбнувшись, и поставила поднос на столик.

— Знакомься, Машенька, — сказал Барсов, глазами показывая на гостя. — Это и есть Роман Иванович Остудин, продолжатель, так сказать, моего дела в Таежном.

Мария Сергеевна первой подала руку, Остудин осторожно ее пожал.

— Вот вы какой, оказывается, — удивилась она. — Совсем молодой. Я думала, что Колю сменит солидный, пропахший кострами и сырой нефтью таежный волк.

— Почему я должен пропахнуть нефтью? — спросил Остудин.

— Ну как же? Знаток своего дела, где ни пробурит скважину, всюду нефть. Коля нефть искал, ему не везло...

В голосе Марии Сергеевны звучала обида за мужа. Ей казалось, что его несправедливо сняли с должности. Это не понравилось Барсову, он мягко ее прервал:

— Будет тебе, Маша... — и пояснил Остудину: — До сих пор на всех этих казаркиных-хазаркиных обижается. Ты пойми, Маша, что они подневольные люди. С них область требует, они с нас. Они всегда действуют на опережение: лучше другого снять, чем дожидаться, пока снимут тебя.

— Коля сказал, что вы в Москве проездом, — Мария Сергеевна уже мягче посмотрела на Остудина.

— Да, — кивнул Остудин. — Летал на Кубань хоронить мать. Думал, что успею, но не успел. В Среднесибирске была пурга, самолет задержали...

Несколько секунд сокрушенно помолчали. Хозяева потому, что не хотели всуе касаться чужого горя, а Остудин не хотел докучать своим горем другим. Но все-таки не выдержал, рассказал, скорее всего потому, что не давала покоя судьба матери.

— Ведь подумать только, всю жизнь надрывалась. Голод вынесла, войну пережила. Отец пришел с фронта весь израненный и вскоре умер. Она одна нас с сестренкой подняла. И умерла, ни одного дня не пожив нормально, так и не познав счастья.

— А в чем оно, счастье? — Барсов внимательно посмотрел на него. — Я вовсе не исключаю, что ваша мать была счастлива. Имела мужа, семью. Отдала свою любовь вам с сестрой. Разве этого мало? Счастье ведь не только в том, чтобы иметь хорошую квартиру и большой достаток. Оно в самом человеке, внутри него.

— И все же, — сказал Остудин, — одним все дается легко, как бы само собой. Другим это надо выстрадать.

— В жизни еще должно быть везенье, — заметил Барсов. — Тем, кто пережил войну и голод, не повезло сверх всякой меры.

Он открыл коньяк, налил себе и гостю. Мария Сергеевна налила себе вина.

— Давайте помянем вашу маму, — сказал Барсов и поднял рюмку. — Вечная ей память.

Выпили и снова помолчали. Барсов опять наполнил рюмки.

— А теперь за знакомство, — сказал он веселее.

Коньяк оказался хорошим. Остудин взял с блюдца дольку лимона, прожевал, ощутив на языке кисловатый, отдающий легкой горчинкой вкус. Лимонов он не видел давно, и сейчас, разжевывая корочку, подумал: прислал ли их Миркин в Таежное? До отлета Остудина они так и не пришли.

— Вы очень правильно сделали, что позвонили, — сказал Барсов. — Я уже давно не видел никого из своей экспедиции.

— Мне дал ваш телефон Кузьмин.

— Как он себя чувствует?

— По-моему, нормально, — Остудин положил на тарелку ломтик сыра. — Остался вместо меня на хозяйстве.

— Ему не привыкать, — сказал Барсов и вскинул голову. — Ну, как говорят геологи, вперед.

Остудин почувствовал голод. Из-за перелетов и переездов из одного аэропорта в другой обедать ему сегодня не пришлось. Прежде чем снова выпить, он окинул взглядом стол. Мария Сергеевна принесла нарезанную тонкими пластиками сырокопченую колбасу, бутерброды с каким-то паштетом, слоистую розовую грудинку. Перехватив взгляд Остудина, сказала:

— Да вы не стесняйтесь, ешьте. Вы ведь с дороги, поди, и не обедали?

Остудин положил на тарелку колбасы, несколько пластиков грудинки и только после этого поднял рюмку.

— Квартиру-то хоть отремонтировали? — спросила Мария Сергеевна.

— Отремонтировали, — сказал Остудин. — Но живу пока один. Жена работает учительницей, ведет выпускной класс. Приедет только после окончания учебного года.

— Одному, конечно, плохо, — Мария Сергеевна придвинула бутерброды. — Вы попробуйте, это очень вкусно. До конца учебного года осталось не так уж много времени. Поди, выдюжите? — улыбнулась с женскою доверительностью.

— Выдюжу, — сказал Остудин, взяв бутерброд. — Куда мне деться!

Мария Сергеевна посидела с мужчинами ровно столько, сколько требовали приличия. Перед уходом сказала мужу, как будто Остудина в комнате не было:

— Ты, Коленька, предупреди Романа Ивановича, что мы его никуда не отпустим. Ночевать он будет у нас.

— Это и без предупреждения ясно, — заметил Барсов.

Остудин не нарушил шутливой формы гостеприимства:

— Как можно обижать таких гостеприимных хозяев...

Мария Сергеевна ушла. Мужчины выпили еще по одной рюмке, и разговор вновь вернулся к Таежному.

— Чем живет сейчас экспедиция? — спросил Барсов осторожно.

— Да как вам сказать? Живем по партийному распорядку, — Остудин вспомнил конференцию и досадливо сморщился.

— Чем вам партия не угодила? — поинтересовался Барсов.

— Представьте себе, — Остудин отодвинул от себя тарелку, — две недели назад райком потребовал, чтобы мы провели читательскую конференцию по книгам Брежнева.

— Имеются в виду «Малая земля», «Возрождение» и «Целина»?

— А что, у него есть еще? — удивился Остудин.

— На счастье, кажется, нет, — Барсов достал из тумбочки очки, вытащил из кармана платок, начал старательно протирать стекла. — Ну и как же вы провели?

— Райком потребовал, чтобы мы собрали всех людей в Таежном и заставили их высказывать свою радость по поводу книг. Мы с Еланцевым подумали, подумали и буровиков заменили школьниками. От нас ведь не дела требовали, а мероприятия.

— Казаркин не заметил?

— Заметил, конечно, — усмехнулся Остудин. — Но глаза на это закрыл. Понимает, что вахтовиков с дежурства снимать нельзя. Взрослые, дети — не все ли равно?.. Главное, чтобы мероприятие прошло с помпой.

— Создается впечатление, что это театр абсурда, — Барсов откинулся на спинку кресла и положил руки на подлокотники. — Брежнев уже не управляет государством. Он же больной. Все эти ордена Победы, звезды Героев, книжки, написанные за него неизвестно кем... — Барсов замолк, снял очки, положил их на край столика. Закрыл глаза и потрогал пальцами веки. Помолчал некоторое время, потом сказал: — У меня такое впечатление, что страна уже зависла над пропастью.

— И где же выход? — спросил Остудин.

— Понимаете, в чем дело, — Барсов задумался, сощурившись, посмотрел в темное окно. — Власть без идеологии это не власть. У каждой настоящей власти должна быть своя идеология. Будь то социализм, монархия или даже фашизм. Да-да, и у фашистов была своя идеология. Потому что только она одна может оправдать существование той или иной власти. Но идеология, как и общество, как государство, это живой организм. А всякий организм, чтобы вырасти в зрелое жизнестойкое существо, должен развиваться, уметь реагировать на запросы времени. Наша идеология закостенела. Не власть стала управлять ей, а она властью. Налицо, как говорят классики марксизма, революционная ситуация.

— Упаси нас, Господи, еще от одной революции, — тряхнул головой Остудин.

— Не все кризисы разрешаются революцией, — заметил Барсов. — Их можно решать и эволюционным путем.

— Неужели наверху этого не понимают?

— По-моему, нет. Среди политической элиты нет тех, кто может заменить нынешних вождей. Их не готовят.

— И что это означает? — спросил Остудин.

— Только одно: то, что вместе с уходом стариков обрушится государство, — сказал Барсов. — Ему не на чем будет держаться, у него нет подпорок.

— Ну почему же? — не согласился Остудин. — Старики уйдут, а все институты власти останутся. Государственный аппарат, армия, КГБ...