Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 50)

— Где вы были раньше? — вспылил Остудин. Ему хотелось послать Соломончика на все близлежащие буквы алфавита. Но он принудил себя говорить относительно спокойно. — Почему вы сообщаете об этом только сейчас? Вы представляете, какая может завариться каша?

— Вы готовились к читательской конференции. Я тоже к ней готовился. Собственно, не к конференции, а к приему высокого начальства. Мне кажется...

— Если вам кажется, то креститесь, — перебил Остудин. — И нечего все сваливать на читательскую конференцию. Мероприятия приходят и уходят, а люди хотят есть каждый день. Как же случилось, что у нас нет мяса, а я узнаю об этом последним?

— Дело не в том, когда узнает руководитель. Дело в том, чтоб он знал ситуацию. Насчет каши... Какая каша? У нас на складе много рыбы. Бригада, наверное, что-то за последнюю неделю наловила. Я послал к ним своего заместителя.

— Какая еще бригада? Что вы тут болтаете? — Остудин горячил сам себя и взвинченный допускал то, чего не позволял обычно: перебивал собеседника, не дав тому высказаться.

Соломончик посмотрел на него пристально, как показалось Остудину, даже с сочувствием.

— Рыба, Роман Иванович, самая хорошая. Та, что мы готовим в столовой в рыбные дни. Против такого меню у нас еще никто не протестовал. Рыба будет и в магазине. Несколько дней выкрутимся, а я позабочусь о мясе. Можно договориться насчет оленины, в крайнем случае запасемся тушенкой.

У Остудина немного отлегло от сердца. Что там ни говори, а свое дело Соломончик знает. Тем не менее, для порядка засомневался:

— Вы говорите: хорошая рыба? Это значит сырок, муксун. Если узнают в области, с нас три шкуры спустят.

— Кто, позвольте спросить, спустит? — искренне удивился Соломончик.

— Тот же рыбинспектор... Как его фамилия? Се.. Се.. фу черт, забыл.

— Сердюков, — подсказал сидевший рядом с Остудиным Кузьмин.

— Вот-вот, Сердюков. Он как-то заходил ко мне. Мужик серьезный.

— Очень серьезный, — с откровенной усмешкой подтвердил Соломончик. — Только он, извините, совсем не рыбинспектор. Он уже давно у нас рупьинспектор. Я же вам говорил, что со всеми надо жить дружно и со всеми надо уметь договариваться.

— Вам что, этот Сердюков лицензию выдал? — спросил Остудин.

— Лицензию не выдавал. За него лицензию нам выдала его контора.

— Если у нас есть лицензия, тогда о чем разговор? — не понял Остудин.

— Как вам сказать? Лицензии у нас нет, зато есть бензин. Сердюкову областная рыбинспекция отпускает на год две бочки бензина. А браконьеры от Таежного на двести километров вверх и вниз по Оби разместились. Не считая проток.

— Всего две бочки? — удивился Остудин.

— Именно, — подтвердил Соломончик. — Ровно на месяц. Кроме того... Вот вы улыбаетесь... Сергей Васильевич Сердюков числится у нас бригадиром рыболовецкой бригады. В общем, деньги получает. Не он, конечно, жена. Она — поварихой в бригаде.

— Но если все обстоит так... — Остудин пожал плечами и посмотрел на своего начальника ОРСа с искренним недоумением. — Зачем вы пришли ко мне по этому вопросу?

Соломончик примирительно улыбнулся и сказал:

— На то я существую, чтобы начальник экспедиции был в курсе всех дел. Вдруг кому-то верхнему... очень верхнему… — Соломончик поднял глаза к потолку и указал на него пальцем, — доброхоты сообщат, что в Таежном со снабжением плохо. Что там, того гляди, заварится каша. Этот верхний позвонит сюда и станет с вами разговаривать так, как вы сейчас разговариваете со мной. А вы ему ответите, что в курсе дела и насчет каши брехня. Что меры приняты.

Этот довод в который раз заставил Остудина подумать, что Соломончик есть Соломончик. И на улыбку Ефима Семеновича ответил улыбкой не просто облегченной, а вроде даже утепленной:

— У вас ко мне еще что-нибудь?

— Больше ничего, — сказал Соломончик и распрощался.

Когда за ним закрылась дверь, Остудин обратился к Кузьмину:

— Вот ведь хмырь. Сумел лишний раз напомнить о своей изворотливости. Теперь я понимаю, почему насчет вертолета ты посоветовал мне обратиться именно к Соломончику.

Какое-то время Кузьмин и Остудин поговорили о Соломончике, вообще о людях изворотливых. И сошлись на одном: пусти Ефима Семеновича в свободное экономическое плавание где-нибудь за тридевять земель, он себе капитальчик быстро сколотит. Но сошлись и на другом. Именно такие, как Соломончик, разлагают людей. Ни закона, ни морали для них не существует. Они созданы для того, чтобы обходить закон, подкупать и развращать всех, с кем их сводит жизнь.

— Но, как ни странно, без Соломончика нам не обойтись, — сказал Кузьмин, заметив, что Остудин задумался. — Его не зря называют Шахтер, у него всемирные связи.

— У них у всех всемирные связи, — ответил Остудин.

Остудина, которому трудно было смириться с тем, что он не получит обещанной техники, подмывало рассказать об этом Кузьмину. Пусть люди знают истинное положение дел. Но он сразу представил, как изменится настроение тех, кто поверил в него. Экспедицию захлестнет чувство безнадежности, как это уже было во времена, приведшие к смене руководства. И тогда Остудина ждет судьба Барсова. Поэтому пока надо молчать. Ведь нефть стране нужна! И люди, стоящие у руля государства, не враги себе в конце-то концов. Они должны понимать, что сук, на котором сидят, рубить слишком опасно. Поэтому он ничего не сказал Кузьмину, и тот ушел, считая, что самым важным сейчас является тепло в школе.

Для Кузьмина точка высшего напряжения определилась. А вот остудинские треволнения не кончились. Едва ушел Кузьмин, как позвонил Галайба, сообщил, что поезд, который должен был доставить на Кедровую оставшиеся трубы, запасные части к электростанции и еще разную мелочь, сегодня, а скорее всего и завтра, отправиться не сможет: у трактора застучали вкладыши. Остудин, который уже перекипел, хотел было напомнить Галайбе, что на дворе апрель, но во время остыл. О том, что скоро через Обь переправляться будет нельзя, Галайба отлично знает. Не знает трактор. Спросил только:

— Ты мне сообщаешь это для сведения? Если надеешься на помощь, я помочь ничем не могу.

— Та не, — засмеялся Галайба. — Не помощь мне треба, а совет. Может, мы запряжем у сани тот трактор, который работает в поселке по хозяйству? Он хоть и старенький, но туда-обратно, думаю, выдюжит. А мы тем временем...

— Ну, вот видишь? — перебил Остудин. — Оказывается, и без меня нашел выход. Решай этот вопрос с Кузьминым, скажи, что я не возражаю.

Остудин положил трубку и суеверно подумал: «Все неприятности, наверное, оттого что я сегодня не вылезаю из кабинета. Надо хоть в столовую сходить». На ходу предупредил Машеньку:

— Пошел в столовую. После обеда буду у Галайбы.

Остудин шел по улице задумавшись. В который раз в голове стучала одна и та же мысль: «Так жить нельзя. Перенапрягаются люди, перенапрягается вся государственная система. Рано или поздно наступит усталость, а с ней и апатия. И тогда конец всему. А ведь никаких объективных причин для этого нет. Что же с нами происходит?» Его размышления прервал неожиданный оклик:

— Роман Иванович! Роман Иванович!

Он остановился и оглянулся. Призывно махая рукой, к нему спешила Татьяна Ростовцева. Остудин шагнул ей навстречу и сказал, не скрывая удивления:

— Наваждение какое-то. Скажи мне, что такое возможно, я бы не поверил.

— А что случилось? — не поняла Татьяна.

— Вы появились — вот что случилось, — Остудин не скрывал, что обрадовался ее появлению. — Откуда, каким образом? Если на рейсовом самолете, то он прилетел давно. А идете вроде бы с аэродрома.

— Ничего загадочного, — улыбнулась Татьяна. — Я прилетела на попутном вертолете.

— Вы к нам по делу? — спросил Остудин. Ему было приятно общество этой женщины, но сейчас менее всего хотелось говорить о делах.

— А без дела нельзя? — кокетливо стрельнула глазами Татьяна. — Захотелось на вас поглядеть, вот и прилетела. А вообще-то вспомнила ваше приглашение побывать на Кедровой. Вы там уже начали работы?

— Какое там начали? — Остудин вздохнул и опустил голову. — Половину необходимого не завезли. Эх, Танечка, Танечка, если б вы знали, что у меня сейчас на душе...

— Гадко? — Таня сочувственно посмотрела на Остудина.

— Гадко — не то слово. Кажется, столько дряни накопилось, что скребком надо отскребать. Как вы насчет того, чтобы вместе пообедать?

— С удовольствием. Голодна до чертиков. Утром поцапалась с мужем и не успела даже позавтракать. К вам торопилась.

— С чего это вы... и вдруг поцапались?

— Все это мелочи жизни, — Таня опустила глаза.

Пообедали. Вышли из столовой. Таня думала, что их разговор продолжится в кабинете, потому что тема была горячей и редактор напутствовал Татьяну категорически: Таежная первой провела читательскую конференцию по трудам Брежнева и должна подать пример творческого отношения к воплощению в жизнь указаний Леонида Ильича. Следующий номер надо посвятить именно этому вопросу. Организуйте статьи от тех, кто выступал на конференции: как геологи практически используют идеи партии.

Татьяна была убеждена: конференция была искусственным мероприятием и вспоминать о ней незачем. Более того, чем быстрее о ней все забудут, тем лучше. Но у Тутышкина было другое мнение. Когда она попыталась ему возразить, Матвей Серафимович изготовился произнести длиннейшую тираду. Однако Татьяна не дала ему такой возможности. Она понимала, что Тутышкин человек упрямый, ему хоть кол на голове теши. Но Татьяна была «золотой ручкой» редакции и, осознавая это, позволяла себе цапаться с редактором по мелким вопросам. Были случаи, когда он с ней соглашался. Но в принципиальных «боях» не уступал. Супился, строжился, был невнятен в аргументах, но власть свою использовал до конца. У Татьяны со Светланой на случай очередного упрямства Тутышкина появилось даже кодовое обозначение. После неудачного разговора с Матвеем Серафимовичем, когда его не удавалось переупрямить, они коротко сообщали друг другу: «Властью, данной мне Богом и Государем...»