Станислав Цыбульский – Фаворит (страница 4)

Тварь грозно заревела, задрав голову, и я начал действовать. Бросившись головой вперед ей под ноги, ушел в кувырок, зверь махнул лапой, и когти прошли так близко, что оставалось только радоваться, что на мне уже не было мешка. Оказавшись за широкой спиной, я наметил несколько точек для удара. Кулак вонзился зверю под ребра, туда, где у человека находятся почки. Кулак сперва пошел легко, но неожиданно уперся в твердые, как доска мышцы. Тварь злобно зарычала и опустилась на все четыре лапы. Я едва успел отскочить, когда у самого лица щелкнули зубы. Увернувшись, я перекатился снова и, вскочив на ноги, бросился бежать.

Можно было свернуть в чащу и надеяться, что зверь застрянет, но я побежал вдоль берега, надеясь… На что? Да хоть бы и на чудо.

Далеко убежать не удалось. В несколько прыжков зверь догнал меня и навалился сверху. Острые зубы вгрызлись в спину с такой силой, что легкая бронированная ткань комбинезона едва выдержала. Придавленный к земле, я не мог двинуться, а тварь вцепилась в комбинезон и начала рвать его. Тонкий аккумулятор, вшитый между слоями брони, не выдержал и медведь отпрянул, получив электрический удар в морду. Пользуясь моментом, я сумел развернуться и вцепиться руками в горло зверю. Длины рук едва хватило, чтобы держать его пасть в десяти сантиметрах от лица. Медведь дернулся. Мы покатились, зверь мотал меня, как пушинку, рвал когтями. Ткань комбинезона держала, но с каждым разом все хуже.

Неожиданно по телу прокатилась дрожь. Я ощутил знакомый зуд, голод навалился, такой же злой и тяжелый, как треплющий меня медведь. Сила начала вливаться в ослабевшие руки, зверь попробовал вырваться, но я вцепился в медведя как клещ. В голове помутилось. Я словно со стороны наблюдал, как вонзил зубы твари в шею и выдрал кусок плоти. Медведь завизжал, в горло мне полилась горячая кровь, от вкуса которой в черепе радостно зазвенело.

Ослабленный радостной эйфорией, я не замечал, как перестал дергаться и кричать убитый мной медведь, как ослаб и пропал зуд в теле. Из ран по всему телу вместе с кровью уходила жизнь, но мне было все равно. Навалившийся сверху зверь был таким теплым, что хотелось просто закрыть глаза и ни о чем не думать.

Краем сознания я фиксировал раздавшиеся где-то далеко крики, но не мог разобрать слов. Кто-то откатил тушу, множество крепких рук ощупали меня, сорвали изодранный комбинезон. Потом меня долго куда-то несли, и я оказался в темном помещении с низким потолком. Здесь пахло травами и огнем. В поле зрения показалось лицо, но взгляд плыл, и наконец все затихло.

Глава 3

Просыпался мучительно, словно снова оказался в морозильной камере и теперь приходил в себя после перелета. Но на этот раз к неприятным ощущениям добавилась невыносимая боль во всем теле. Я терпеливо ждал, пока микроботы закончат ремонт, и, не дождавшись, снова проваливался в небытие. В бреду мерещились чьи-то руки, нежные и уверенные, влажной прохладной тряпкой омывающие раны, их прикосновение притупляло боль. Слышался негромкий голос, напевающий что-то на неизвестном языке. В окружающей темноте было душно, влажный воздух пах травами, землей и чем-то животным. Каждый раз я порывался убрать то, что мешало видеть, но не мог поднять руки.

Наконец, наступил день, когда я открыл глаза и понял, что снова могу видеть. Низкая кровать стояла в углу комнаты с низким потолком. Бревенчатые стены были закрыты связками корней и сухих цветов, в свете из крошечного мутного окна казавшиеся серыми. Под окном расположился стол, на котором стояли кувшин с узким горлом, пара кружек и чашка с торчащим из нее куском материи.

Дверь в дальней стене открылась. Я успел увидеть темное помещение по ту сторону, а в следующий момент в проеме появилась девушка с глубоким деревянным тазом в руках. Ловко перехватив его одной рукой, она притворила за собой створку и пошла к кровати. Подтянув ногой скрытый за спинкой кровати табурет, она опустила на него свою ношу. Вода плеснула через край. Потом направилась к столу и зазвенела посудой. Я же с интересом рассматривал ее.

Крепкая фигура под простым, даже грубым платьем. Рукава закатаны, видны темные от загара предплечья и крупноватые грубые кисти. Волосы собраны под платком, когда в чашке появился огонек, он осветил выбившуюся темную прядь. Обернувшись, девушка привычным движением убрала ее. Серые глаза на веснушчатом полном лице смотрели с сочувствием, но когда она заговорила, я обнаружил, что не понимаю ни слова. Увидев растерянность на моем лице, она удивленно вскинула брови и снова что-то сказала. По тону я распознал вопрос, но лишь помотал головой:

– Не понимаю.

Тон ее голоса стал требовательным. Уперев руки в бока, она ждала ответа, но на все ее слова я мог только повторять: не понимаю. Не понимаю! Голова закружилась, я упал на тюк с тряпьем, заменявший подушку, и закрыл глаза. Девушка подошла к ложу, послышался плеск воды, влажная тряпка легла на лоб, прошлась по щекам, шее. Я расслабился, слушая, как она что-то втолковывает мне негромким голосом. Я был еще слаб, но только теперь со всей отчетливостью почувствовал, как сильно изранен. Боль притупилась, и невозможно было сказать, сколько времени прошло. С микроботами ремонт, даже самый сложный, занял бы сутки, вот только я не чувствовал их присутствия. И даже не хотел думать, с чем это могло быть связано.

В конце концов я заснул под тихий плеск и журчание голоса. Мне снилась тьма.

С того дня я больше не проваливался в небытие, а засыпал и просыпался. Вернулся голод, к счастью, не такой страшный и всепоглощающий, какой бывал, пока организм приспосабливался к планете и торопливо латал себя. Обычный голод. Я съедал все, что приносила девушка, выпивал горячие горькие отвары, потом она приносила таз с водой, меняла повязки. Так продолжалось, пока однажды я не почувствовал, что силы вернулись.

Девушка вошла, поставила на табурет у кровати глубокую тарелку и привычно зажгла коптящий светильник на столе. Усевшись на край постели, она зачерпнула ложкой жидкую кашу. Я отвернулся и мотнул головой:

– Нет.

Она удивленно захлопала глазами и попробовала снова. Мне пришлось сжать губы. Чувствуя себя глупо и от того злясь, я отстранился и сказал тверже:

– Нет! Тебе придется меня развязать. Развязать, понимаешь? – Я указал взглядом на веревки, которыми были притянуты к кровати запястья, подергал их для большей выразительности.

Она улыбнулась неуверенно, потом ткнула мне ложкой в губы. Я зарычал, дернулся но тут же об этом пожалел. Девушка вскочила и, поставив тарелку на стол, выбежала из комнаты. Но тут же вернулась с ножом в руке и твердым шагом направилась ко мне. Я отпрянул, когда она приблизилась вплотную. Металл коснулся кожи, негромко скрипнули веревки, раз, другой, я поднялся в постели выше, уселся, потирая запястья. Девушка уселась на табурет. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, потом она четко произнесла, указывая на себя:

– Беата.

– Беата, – повторил я. – Это твое имя?

Она на миг сжала губы, недовольно дернула щекой. Повторив жест, она снова назвалась, а затем вопросительно вскинула брови, а ее палец указал на меня. Я ответил не сразу. Там, где существуют корабельные и планетарные информационные сети, нет необходимости в длинных словах, все можно передать образами. Мое же имя не просто длинное, оно состоит из сотни символов, куда входит вся информация о трех поколениях предков и системе, где меня произвели на свет. Вздохнув, я начал медленно и четко выговаривать звуки.

Девушка смотрела с недоверием. Когда я закончил, она улыбнулась, явно принимая все это за шутку. Указав пальцем на себя, она хотела повторить, но я отмахнулся и снова назвался, оставив ее ошарашено моргать.

Больше в этот день мы не разговаривали. Изредка я ловил на себе заинтересованный взгляд, но больше она ко мне не приставала. Зато на следующее утро, едва открыв дверь, она бодро прощебетала:

– Петер, эстас Беата!

Я улыбнулся в ответ. Так звали моего прадеда. Юто были первые звуки моего имени. Как бы то ни было, начало контакту было положено. Мне столько нужно было узнать!

Дни шли, проснувшись, я дожидался ее прихода, глотал жидкую безвкусную кашу, потом начинался урок. Девушка указывала на предметы или части тела и четко произносила их на местном языке, а я как мог повторял, иногда специально ошибаясь, чтобы услышать ее смех. Смеялась она хорошо, открыто, тут же срывалась в долгие щебечущие объяснения, а я откровенно ей любовался. Учиться было легко. Местный язык оказался страшно исковерканной версией галакто, где многие слова были искажены настолько, что изначальный смысл в них угадывался с огромным трудом. Но я старался, и вскоре уже мог более-менее связно объяснить, что где стоит и для чего это нужно. И тогда сказал Беате, что мне пора уже выйти на улицу.

Дойти до двери я смог без ее помощи, нелегкое умение перемещаться на двух ногах я восстановил сразу же, как Беата отвязала меня от кровати, проложив тропу к ведру в углу. Теперь ходил довольно бойко, пусть мерзкая каша и оставляла минимум сил. Сейчас я прошагал через комнату, задевая головой свисающие с потолка травы и паутину, выбрался в незапертые сени и открыл наружную дверь. В глаза ударил яркий солнечный свет, заставив зажмуриться. От свежего воздуха закружилась голова, я едва не упал, Беата подхватила меня под локоть, я почувствовал ее сильные руки и позволил вернуть себя в кровать.