Станислав Смакотин – Цусимский синдром (страница 17)
Вкратце объясняю про новый тип взрывчатки, называя ее «шимозой». Рассказываю про разрывы о воду, гигантские пожары и град осколков. Одним из которых, кстати, будет ранен мой визави…
– Меленит, вы хотели сказать… – перебивает он. – Да, знаю. – Оппонент впадает в глубокую задумчивость.
Улучив секунду, переглядываюсь с Матавкиным. На лице его восхищение вперемешку с недоверием. Видно, сам не до конца верит происходящему.
– Хорошо! – Рожественский вновь оживает. – Завтрашним утром я вас вызову. – Отходит от карты. – Можете сейчас идти в лазарет… Аполлоний Михайлович, господин Смирнов находится лично под вашей ответственностью!
– Есть, Зиновий Петрович! – На лице Матавкина прорывается улыбка.
Ты бы так не светился, Аполлоний… После такого-то разговора!
На выходе нас останавливает голос Рожественского:
– Господин Смирнов!..
Оборачиваюсь.
– И вы тоже, Аполлоний Михайлович. – Адмирал властно смотрит нам вслед. – Я уверен, вы никому не рассказывали о том, что знаете?
Матавкин находится чуть раньше:
– Зиновий Петрович, Вячеслав Викторович весьма просил меня молчать обо всем!
Я утвердительно киваю.
– Вся информация о сражении должна оставаться в строгом секрете. – Рожественский пристально смотрит на меня. – Особенно от младших чинов! Вы понимаете почему?
Ну хоть в этом мы с тобой схожи, Петрович… Все я понимаю! А не такой уж ты страшный, между нами говоря! Стоит лишь прищемить тебе одно место…
На самом пороге останавливаюсь уже я:
– Зиновий Петрович! И отдайте приказ перекрасить трубы на кораблях! Вы ведь артиллерист, не можете не понимать, как удобно в них целиться…
На свежем воздухе хорошо. Нет, не так… Просто прекрасно! Соленый ветерок освежает разгоряченное лицо и… И отчаянно тянет курить! Вот сил моих нет! Не выдержу, стрельну у матросиков сейчас!..
Мимо проходит высокий человек в годах. В темноте лица не разглядеть, но осанка и манера двигаться говорят сами за себя: при высоких чинах. Тот самый Игнациус, командир «Суворова»… На долю секунды останавливается, наверное заметив меня. Владей я способностью читать мысли – вероятнее всего, услышал бы: «Хм… Столь странного вида человек на моем корабле?.. Надо разобраться, кто он и что здесь делает. Впрочем, сейчас меня ожидает адмирал, так что все потом… Не до этого!»
На палубе пусто, лишь вахтенный лениво прогуливается взад-вперед. Вдали мерцают огни эскадры. Внимание привлекает яркий луч прожектора с мачты ближайшего корабля: медленно описывает дугу, резко уходя в сторону горизонта, затем плавно следует обратно. Зрелище завораживает, заставляя остановиться.
Рука ложится на мое плечо:
– Вячеслав Викторович, не изволите пройти… – Матавкин мнется. – Не в лазарет, а ко мне?.. В каюту.
Почему же не изволю… Изволю. Ваш «лазаретъ» мне в печенках сидит. С детства ненавижу больницы! А мы ведь с тобой толком еще не общались. Так, шпиономанией одной занимались…
– Конечно, идем!.. – Вспомнив, добавляю: – …те!
Ох уж мне эти дворянские замашки. Интересно, на «ты» здесь вообще возможно разговаривать?!
– Тогда не будем медлить. – Аполлоний уже спускается по трапу. – Мне необходимо еще забежать к больным!
Что ты за человек такой? Дай постоять чуть-чуть! Если хочешь знать, это вообще мой первый выезд за границу! Я и моря-то толком не видал, три дня всего во Вьетнаме… Я недовольно сбегаю за ним вниз.
По дороге вспоминаю про подлый смартфон: «Ой и подвел же ты меня, гад… Еле выкрутился!» Кстати, что с ним может быть? Если сдох – все, можно выбрасывать. Или передать в Академию наук, пусть технологии помаленьку осваивают, на зависть Западу. Представляю себе научный прорыв, если разберутся! Сколько там до Первой мировой осталось? Девять лет?..»
А если не сам сдох, а сдохла батарея? Зарядки-то нет… Стоп. Вот сейчас подробней. На корабле что, электричества нет?..
– Аполлоний… Михайлович!.. – Нет, поразительно тянет его на «ты» назвать. – Скажите… – догоняю я его. – Какое здесь напряжение в сети?
Матавкин ошарашенно останавливается.
– Напряжение? В какой сети? – явно не понимает вопроса.
Как тебе объяснить?
– Ну, в электрической цепи броненосца… Напряжение какое на корабле? – стараюсь тщательней подбирать слова. – Сколько вольт? – делаю последнюю попытку.
– Ах, вы про это! Сто пять вольт, кажется… – вспоминает, задумавшись. – Точно не уверен, но, по-моему, так.
Сто пять вольт… А аккумулятор – всего пять. Сильно сомневаюсь, что в начале двадцатого были подобные устройства. Допустим. Надо будет поинтересоваться, есть ли здесь батареи. Для фонарей, к примеру… Что-то же должно на корабле быть?
Ладно, об этом после. Все равно телефон у адмирала лежит. Отжал мою мобилу Рожественский, как гопник, отжал… А еще дворянин!
Я увлечен мыслями, не замечая, что мы пришли. Во всяком случае, Аполлоний уже отпирает дверь:
– Располагайтесь, Вячеслав Викторович! Условия у меня скромные, но на корабле они такие у всех… – Делает приглашающий жест. – Прошу обождать полчаса, необходимо проведать больных. Бегу!
Пока я с любопытством прохожу внутрь, Матавкин исчезает.
Усаживаясь на ближайший стул, от нечего делать начинаю изучать обстановку.
Хм, ну да, действительно скромно. Небольшое помещение тесно заставлено мебелью: большой шкаф-секретер, он же служит столом. Два ажурных стула, в углу скромный диван. Единственный иллюминатор скрыт за цветными занавесками.
Рассматриваю вещи на столе – лампа в абажуре, несколько книг, простенькая чернильница… Внимание привлекает деревянная рамка: на фотографии красивая молодая женщина в широкополой шляпе, рядом двое детей – девочка лет семи и мальчик, чуть младше… «Нет, не двое! – Я нагибаюсь чуть ближе. На руках дамы маленький сверток – третий! Или третья… По пеленкам не определить. – Ясно лишь одно: дома Аполлония Михайловича – ой как ждут, похоже… Каждый божий день в церкви свечи ставят! А толку-то?..»
На мальчике шортики и бескозырка, девочка в кружевном чепчике, в руках зонт…
В душе медленно закипает ярость. Кулаки сжимаются сами собой. Да кому вообще нужна была эта война?.. Зачем… Какого хрена было отправлять столько людей на убой? В чью безумную голову, в какое воспаленное воображение вообще могла прийти эта идиотская затея?! Малоподготовленная, разношерстная, собранная с миру по нитке эскадра перлась полмира: зачем? Для чего?.. Чтобы сотни, тысячи таких вот молодых женщин с детишками, протоптавшие за год широкие дороги к церкви, получили сухое: «Ваш мужъ героически палъ во славу отечества…»? И фотография отца с черной лентой на всю жизнь, на гвоздике? Как будет у Матавкиной. И только-то?..
Немного остываю: «Нет, Слава, не только. Их мужья выполняли свой долг… И огромное большинство из них – делало это героически, с честью… А что полегли они все… То не их вина. Дрались храбро, умирали достойно… Ни единого случая паники не было, если крейсер «Донской» не считать, с ослябцами… Да и те – нахлебались так, что понять можно…»
Подхожу к иллюминатору, подставляя лицо ветру. Чернота, не видно ни зги, лишь мерцающий огонек вдали. Мигнул – погас. Еще два раза моргнул – опять исчез… Кто-то кому-то семафорит…
– Не заскучали, Вячеслав Викторович? – Матавкин вошел неслышно. Если можно применить тихую поступь к постоянному шуму из-под ног. «И как ты спишь здесь? Впрочем, в лазарете немногим лучше…» – А я вот здесь решил… – Аполлоний торжественно разворачивает принесенный сверток. А вот это уже совсем другое дело! На стол выгружается железная банка, имеющая загадочную надпись: «Щи кислые мясорастительные» (интересно, что бы это значило?!), маленький арбуз и, наконец, самое главное: пузатая бутыль с греющим душу названием «RUM».
Ну, брат Матавкин… Лихо же ты подошел к приказу. Уважаю!
Если когда-нибудь, в далеком-предалеком грядущем, человечество изобретет машину времени… И историки будущего, заинтересовавшиеся далеким Цусимским сражением, соблюдая полную невидимость, решат посетить броненосец «Князь Суворовъ»… Для фиксации разговоров экипажа и его действий за оставшиеся до боя несколько дней… И если нелегкая занесет их в отдаленную каютку младшего судового врача Матавкина… То, оказавшись в ней, они сделают в корне неправильные выводы о прошлом. На основании народного фольклора, исполняемого присутствующими в каюте не совсем трезвыми людьми.
Они наверняка запишут, что судовой врач в компании со странно одетым человеком сперва спели в два голоса «Белые розы», затем «Утиную охоту» и «Прекрасное далеко»… А напоследок, обнявшись, затянули «Крылатые качели» из «Электроника». Во временную канву уложится лишь одна-единственная композиция, незабвенное «Русское поле», приглушенно вытягиваемое ими несколько раз.
Поскребя затылки, ученые мужи отправятся в родное время, где начнут безжалостно рушить чьи-то диссертации, предъявляя неоспоримые доказательства.
А если они побудут в каюте еще немного, совсем чуть-чуть, то увидят, как человек в гражданском почему-то завалится спать на докторском диване, не снимая одежды. А сам врач, тоскливо вздохнув, печально побредет в свой лазарет. Напевая по дороге: «Лечить так лечить, любить так любить… Стрелять, так стрелять!..»
И весь остаток ночи, сидя под тусклой настольной лампой, молодой эскулап будет вспоминать фотографии будущей Москвы, с гигантскими самолетами и невиданной красоты автомобилями… А под утро и он, не выдержав борьбы со сном, уронит голову на стол.