Станислав Росовецкий – Элитный отряд князя Изяслава (страница 5)

За первый дневной переход люди и кони словно бы не успели растерять тепла, запасенного в Хотеновой усадьбе. Стан разбили на лесной поляне почти сразу же, как переехали замерзший Здвижень, разожгли два костра, растопили снег в котле, сварили кашу, уже в полудреме похлебали и прокемарили до света у ярких, но греющих только лучами огней. А на рассвете, пока Хмырь под рычанье Радко вместе с отроками забрасывал снегом догорающие головни, пока скупо поили коней, пока седлали, Хотен, разминая затекшие на ночевке ноги, протопал глубже в темнеющий под снежными шапками сосновый лес и прикинул, не стоит ли умыться, хотя и снегом. В первый и в последний раз за всю поездку посетила его такая задумка: трижды прав оказался покойный отец, наставляя, что неумытому на морозе теплее.

Вторую ночь провели в душной избе на окраине Мичска, покотом на земляном полу, засыпанном полуистлевшей соломой. Теперь запасенное тепло покинуло Хотена, едва отряд выехал за частокол, только ноги грел своими крутыми боками глуповатый по конской своей двухлетней молодости, но сильный и выносливый Рыжок. Впрочем, сыщик сразу позабыл о настоятельном своем желании постучать зубами, когда увидел, что Радко, оглядевшись, уводит отряд с протоптанной дороги, круто принимая вправо. Перемучившись с полчаса по целине, кони, фыркая, спускались уже на заснеженный лед реки, когда Хотен сумел догнать децкого.

– Радко, что за новости?

– А я, выходит, забыл тебя предупредить? – усмехнулся в заиндевевшую бороду Радко. – Мы не пойдем на Ушеск, а поднимемся по льду Тетерева до Колодяжного, а оттоль уже битой дорогой на Острог.

– Через Чертов лес? – ахнул Хотен.

– А хоть бы и через Ведьмины дебри, храбрый друже мой. Я предпочел бы встретиться с парочкой кикимор или с лесным дедушкой, чем с полусотней дружинников Олега Теребовльского. Он ведь ездит у стремени врага нашего Володимирки Галицкого. А лед намерз толстый.

Крыть было нечем. Кони боевые, подкованные, а лед на реке покрыт достаточным слоем затвердевшего снега, чтобы не ломать им ноги.

Чертов лес нависал над руслом реки вековыми соснами, проплывал мимо – порою грозен на вид, однако по-зимнему тих. Только сучья трещали, да порой вдалеке выли волки. Леших Хотен не боялся, потому что знал, что зимой они засыпают, как медведи, в своих логовах, устеленных лапником, в здоровом сосновом духу. А кикиморы – да пристало ли мужчине бояться каких-то баб, хотя и кикимор?

Ближе к обеду (вот только это у людей обед, а в скором походе разве что сухарем похрустишь) явились справа, на высоком берегу Тетерева, над вершинами сосен, белые дымы, уходящие прямо в небо.

– Там Городенск, – показал Радко, – одно название, что город – так, острог полуразвалившийся. И летом, и зимой до него добраться только по реке возможно: вокруг леса непроезжие и непроходимые.

– Кто там сидит? – выпустил изо рта клуб пара Хотен и сам себе удивился: не все ли ему равно, кто княжит в этом медвежьем углу.

– Князь Володарь Владимирович, тоже одно название, что князь. Седьмая вода на киселе Долгорукому, внучатый племянник. О нем доносили, что как засел здесь по осени, так с той поры и пьянствует.

– Да уж, расплодились Рюриковичи, скоро Русь и прокормить их всех не сможет. Мой покойный отец духовный Феоктист говаривал…

– А я посоветоваться с тобою хотел, – перебил его Радко. – Можно просто миновать Городенск в доспехах, а можно попробовать обойти. Есть там заросшая просека. Сами оборвемся, исцарапаемся, а не повезет – одного-двух коней потеряем. И еще полдня пути прибавится.

– И какой путь ты выбрал на днях, когда за мной ехал?

– Мы проскакали по реке мимо Городенска, держась противоположного берега. И ничего, Бог миловал. Одначе тогда дымы над городом не такие густые поднимались. Что посоветуешь?

– Я бы не стал продираться просекой, Радко. Однако тебе виднее.

– Добро, зови холопа, пусть тебя в доспех облачает. Большой опасности нету. Мы удачно подъедем, к полудню. А чем в полдень заняты на Руси добрые люди?

– Спят, Радко, в полдень добрые люди и говорят, что сам Бог так велел. Не спит только тот добрый человек, которого, за шиворот взявши, везет другой добрый человек вражескими владениями, да еще в трескучий мороз к грозному своему князю на беседу.

Радко захохотал, окутавшись клубами пара, остановил отряд и спешился. Дружинники, вполголоса матерясь, когда попадали голой рукою на железо, принялись завязывать один на другом задубевшие на морозе тесемки.

Хмырь, громко шмыгая носом, подвел нагруженного доспехом Яхонта. Комонь показался хозяину явно похудевшим – и слишком уж грустным, ежели во внимание принять, что Хотен доселе берег его, гоняя только как заводного. Впрочем, сейчас трудно прочесть что-либо на покрытой инеем лошадиной морде. Однако сухарь свой сжевал старичок Яхонт скорее так даже весело и, как встарь, ткнулся, благодаря, теплыми губами в щеку хозяину.

Кольчуга сразу принялась холодить спину, наколенники – ноги. Шлем Хотен решил везти в руках, чтобы надеть в случае прямой опасности. Радко поставил Хотена во главе отряда, объяснив, что это самое безопасное место: если в остроге вражеские дружинники, они, пока Хотен проезжать будет, еще и не проснутся. Сыщик не возражал. Он давно уже пребывал в уверенности, что после двух тяжелых ранений человеку только и остается, что отсиживаться в кустах.

Шагом – Хотен, левой рукой шлем на колене придерживая; копейщики, копья уперев в проушины правых стремян; лучники, стрелы наложив на луки, Радко, руку утвердив на головке меча, а Хмырь с засапожником в сапоге так и вовсе дурак дураком – подкрались к излучине, за которой, как сказал Радко, уже и пресловутый Городенск.

– Хмырь! – позвал сипло Хотен. – Встань рядом со мною, слева, да так за мной и хоронись.

– Хотя и нестройно, да здоровее, – одобрил Радко и гаркнул: – Дружина… Рысью!

Вот и Городенск – правду сказал Радко, что слова доброго не стоит. Однако столбы дыма тянутся из всех волоковых окошек, и торчит над стеною острога скособоченная бревенчатая башня, а на верхушке ее мечется лучник, весь в мехах и с трубой.

Раздались за спиною сиплые, мекающие какие-то звуки, и Хотен невольно пожалел трубача, у которого губы, небось, уже приклеились к мерзлой меди. Через несколько томительных мгновений стукнуло-грюкнуло позади, и донеслось:

– Эй! Держи… грамотку! От нашего… князя… вашему князю!

Обернулся Хотен – и увидел, как стрела втыкается в снег, сажен десять до Радко не долетев, а в саженях двух в стороне. Тут стало ему совсем нелюбопытно, кто ее запустил, давешний лучник-трубач или какой другой городенский насельник.

Звякнули кольца поводьев рядом, гиканье, улюлюканье, конская возня, глухие удары копыт – это Хмырь поскакал, не боясь своей саврасой лошаденке ноги поломать, молодецки свесился с седла, выхватил из наста стрелу, завернул широкий полукруг по льду Тетерева, чуть не грохнулся вместе с Савраской, однако справился и помчался назад к дружине. Шапку, правда, при сем подвиге с головы сронил, так что пришлось парню спешиваться и поднимать. Стрелу отдал Хмырь децкому уже без всякой лихости.

Смотрел на эту возню Хотен, и пришло вдруг ему в голову, что если для него, человека пожившего, зимняя эта поездка – в лучшем случае лишняя, да еще и опасная докука, а в худшем – просто тяжела и неприятна, то для юного Хмыря она – замечательное приключение, счастливая возможность вырваться из нудного круга повседневных усадебных работ…

– Дружина… Рысью!

Отвязать доспехи Радко дозволил только через час, когда перестал тревожиться о погоне. Упрятали уже лишнее железо в переметные сумы и дружно ежились, провожая упущенное при переодевании тепло, когда Радко вспомнил о грамоте городенского князя. Вынул стрелу из переметной сумы и сунул Хотену:

– Прочитай, друже! А то у меня глаза…

Присмотрелся Хотен, а на стреле у оперенья берестяная трубочка ремешком примотана, крякнул и подозвал Хмыря. Пока тот, скинув рукавицы и за пояс их заткнув, орудовал ножичком и сматывал со стрелы бересту, спросил Хотен тихонько:

– Вроде князю твоему послано, а, Радко? Стоит ли любопытствовать нам?

– Не бойся, друже! Они ж и не знали, кто у нас князь… Читай! Вот только в сторонку от ребят отъедем…

Ухитрился Хотен, рукавиц-мохнаток своих не снимая, ухватить распрямленную Хмырем грамоту за края. Встал, чтобы солнце выдавленные буквы удобно осветило, принялся читать вполголоса. Читая, удивлялся написанному. Прочитавши же, плюнул и проследил за плевком. Тот не на лету замерз, а на снегу уже. Потеплело, значит.

– Да уж, – буркнул Радко. – Матерная брань только одна, и ведь даже не смешно.

– Стоило ли мучиться, грамоте учась, чтобы писать такую грязь? – удивился Хотен.

– Я ж говорил, пьяный человек. Сидит в мурье среди снегов, всех баб в городке познал, как облупленных, от них да от пива князька уже тошнит, морды дружинников своих видеть не может. Вот и задирает проезжих, желает остроумие свое показать…

– Отдашь ли сие князю Изяславу Мстиславовичу?

– Не стану я, – прогудел Радко. – Родичи они все, наши князья. Сегодня поссорятся, а завтра помирятся – и тогда ты же у них виноват окажешься, что ссорил. Да и нет там имени нашего великого князя Изяслава Мстиславовича.

Хотен хотел уже бросить грамотку Рыжку под копыта, да Радко ловко выхватил ее: