Станислав Романов – Больше, чем игра (страница 15)
— Тяжело что-то.
— Из-за краски, наверное, — сказал Ленька.
— Наверное, — сказал Егор и стал переодеваться.
На своем участке стены Егор начал работу с рисования потешных огней. Открыл банку с желтой краской, омакнул кисть и принялся красить везде, где накануне сам наметил желтый цвет. Творчествав данном процессе было ноль, но ничего кроме умелой ремесленной работы здесь и не требовалось.
В детском саду закончился тихий час — это было ясно на слух. Далее в распорядке дня значился, кажется, полдник. Потом ребятишек стали разбирать по домам возвращающиеся с работы родители.
Заходила Татьяна Георгиевна, постояла в дверях полминутки, посмотрела, как художники покрывают стены разноцветными разводами, не складывающимися пока в узнаваемую картину, и ушла, ничего не сказав.
В начале шестого Ленька собрал все кисти, которыми работал и сунул их в банку с водой.
— Я на сегодня закончил, — сказал он Егору. — Пойду еще учебник по английскому попытаюсь почитать, а то вот спросят меня завтра на экзамене про герундий — я им и не отвечу.
Егор, стоявший на стремянке, обернулся посмотреть, что успел сделать Ленька. Ленька успел сделать порядочно — выкрасив небо голубым, он загрунтовал белой краской все те места, где полагалось быть снежным пространствам, а снежные пространства были обширными; еще он положил глубокие синие тени от семерых идущих по снегу, но к самим фигурам не приступал — так они ишли по белизне, призраки-тени, пятна синей краски на стене.
— Ступай, Лентяй, — махнул рукой Егор.
— А ты разве не идешь? — спросил Ленька.
— Нет, я останусь, поработаю еще, — сказал Егор. — Я сегодня позже начал, позже и закончу.
На самом деле он, глядя на раскрашенную Ленькой стену, вдруг понял — к а к следует сделать снежные вершины, чтобы на плоскости возникло пространство, глубина, пусть иллюзорная. Он опасаялся, что это ясное ощущение пропадет, забудется к завтрашнему дню, и потому, после нетерпеливого прощания с Ленькой, наконец оставшись один, Егор принялся торопливо смешивать краски.
Он писал. Не красил стену скверными, непригодными для живописи красками, — а именно писал. На улице вечерело; в группе пришлось включить освещение. Леминесцентные лампы, разумеется, совсем не то же самое, что и естественный дневной свет, но это уже не имело значения — Егор знал, какие ему нужны оттенки, какие ему нужны краски. Моменты подобной правильной ясности случались у Егора нечасто, и он их очень ценил; он помнил каждый из этих моментов, помнил, что он сделал тогда.
Татьяна Георгиевна пришла опять. В детском саду, похоже, не осталось больше никого.
— Егор?
— Что? — Егор опустил кисть и со стремянки, сверху вниз посмотрел на заведующую.
— Ты еще долго собираешься здесь оставаться?
— Не знаю. — Егор пожал плечами. — Стих на меня нашел.
Татьяна Георгиевна прошла от дверей на середину группы и оценивающе взглянула на егоровы горы.
— Красиво, — сказала она. — Напоминает Рериха.
— Это похвала или оскорбление? — спросил Егор, хмурясь. Любому художнику сравнение не по душе, даже если сравнивают с великими.
— Хорошо, это совсем не напоминает Рериха, — поправилась Татьяна Георгиевна. — Но все равно здорово.
— Так что, я должен уйти? — спросил Егор, оставаясь на стремянке. — Мне бы хотелось еще кое-что успеть сегодня…
— Да нет, можешь оставаться, если хочешь, — сказала Татьяна Георгиевна. — Я предупрежу сторожа, что ты здесь работаешь.
— Спасибо, Татьяна Георгиевна, — сказал Егор.
— Это тебе спасибо, — ответила заведующая. — До свидания, Егор.
— До свидания.
Минут через пять после ухода Татьяны Георгиевны в группу притащился сторож. Был это щуплый дедок лет шестидесяти пяти с морщинистым и темным, как чернослив, лицом. Егор подивился про себя: что такой сторож может тут усторожить? А дедок походил вдоль стен, прищелкивая языком и держа вид крупного специалиста по художественно-оформительским работам.
— Энта, значитца, ты тута и рисуешь? — спросил он наконец.
Дурацкий вопрос, — подумал Егор но все же ответил:
— Я.
— И много платют? — полюбопытствовал сторож.
Ну, конечно, это самый важный вопрос.
— Много, — ответил Егор сухо.
— А скока? — продолжал настырничать сторож.
— Мильён, — раздраженно ответил Егор.
— Да иди ты, — сказал сторож с неопределенной интонацией — то ли врешь! то ли ни хрена себе!
— Сам иди, — пробормотал Егор негромко.
Сторож, хоть был и немолодой, но не глухой, прекрасно все расслышал, недовольно заметил что-то насчет сопляка и наглеца и обиженно удалился. Егор слез со стремянки, передвинул еевдоль стены на новое место и вновь забрался наверх.
На улице сгущались сумерки.
Услышав под окнами подозрительный шорох и шум, Егор оглянулся. В открытое окно влезал давний знакомый — длинноволосый продавец из магазина Проспект, в руке незваного визитера холодно блистал самурайский меч.
Ну дела!
Егор бросил кисть и соскочил со стремянки. Продавец-самурай спрыгнул с подоконника на пол и на цыпочках, семеня мелкими шажками, быстро побежал к Егору, обеими руками занося над головой меч. Егор толкнул ему навстречу стремянку и бросился в угол, где, прислоненный к стене, стоял принесенный ленивым Ленькой метровый обрезок полудюймовой стальной трубы. Самурай легко уклонился от падающей стремянки, и она брякнулась на пол с жестяным грохотом. Егор схватил трубу и обернулся, с ходу парировав удар, нанесенный справа сверху. Сталь зазвенела о сталь, брызнули бледные искры.
Труба — не меч, гарды у нее нет, и если бы клинок самурая, не дай бог, соскользнул вниз — Егор остался бы без пальцев. Поэтому Егор не допускал скользящего парирования, удары противника он встречал под большим углом — так, что лезвие меча врубалось в трубу, оставляя на ней глубокие зазубрины.
Самурай фехтовал уверенно, опытно, но арсенал его приемов был ограничен — он владел всего несколькими приемами кэн-дзюцу. Если бы Егор был вооружен чем-нибудь посерьезнее обрезка трубы, он разделался бы с длинноволосым в два счета.
Противники кружили по комнате скользящими шагами. Выпад — парирование, выпад — парирование. Оказавшись возле груды детской мебели, Егор зацепил ногой маленький деревянный стульчик и швырнул его в голову самурая. Самурай на лету разрубил стульчик надвое. Меч у него был хороший.
В этот момент в незапертую дверь группы заглянул сторож, прибежавший на шум рухнувшей стремянки. Оба противника как раз стояли вполоборота ко входу и могли видеть фигуру свидетеля поединка краешком глаза.
— Ёпть! — воскликнул сторож и со всех ног бросился прочь.
Егор надеялся, что сторож не просто сбежал, а поспешил к телефону, чтобы позвонить в милицию. Милиция — это хорошо, милиция — это правильно. И Егор решил потянуть время до приезда кавалерии, принял позицию кумати, уйдя в глухую, но уверенную защиту.
Впрочем, самурай тоже все правильно сообразил, он не стал дожидаться милиции. Попятившись к окну, длинноволосый подарил напоследок зловещую усмешку и выпрыгнул наружу, в ночь.
Егор не пытался его остановить или преследовать, для этой цели он был недостаточно хорошо вооружен.
Прошло минут пятнадцать или, может быть, двадцать. В открытое окно было слышно, как где-то поблизости проехала легковая машина. Спустя еще минуту в коридоре послышались голоса. Егор, сидевший на корточках вжавшись в угол, вскочил, сжимая в руках трубу, но тут же расслабился: один из голосов принадлежал старику-сторожу: Заглянул, значит, а оне тама рубятца почем зря, тока звон стоит. Егор аккуратно поставил свое случайное оружие в угол — не встречать же милицию с трубой наперевес?
Милиционер был всего один. И это был не кто иной как Воронин!
Облаченный в форменный милицейский мундир (это случалось с ним крайне редко), из под низко опущенного козырька фуражки холодно сверкают глаза строгого блюстителя порядка — Воронин был неузнаваем. Мундир, пронзительный взгляд, пренебрежительно-высокомерная осанка делали его похожим на офицера СС, на Штирлица. Егор просто остолбенел —
А Воронин прицеливающимся взглядом терминатора медленно обвел все помещение, ни на одном предмете не задерживаясь подолгу, и спросил у сторожа суровым тоном:
— Ну, и где же эти ваши мушкетеры?
— Дык эта, — растерянно сказал сторож, огляделся вокруг, и указал на Егора корявым пальцем. — Один, значит, вона стоит. А другой, верно, в окно сбежал…
— В окно? — полным недоверия голосом переспросил Воронин и вдруг загремел: — А известно ли вам, любезный гражданин, что бывает за ложный вызов наряда милиции?!
Сторож растерялся еще больше. Он не понимал, почему милиционер не верит чистой правде и не желает арестовывать художника, а вместо этого грозит карами ему, сторожу?
— Какой же ложный? Я сам видал, своими, значит, глазами. Энтот вот, — сторож снова указал на Егора, — и еще один другой рубилися так, что звон звенел…
— Чем рубились-то? — холодно поинтересовался Воронин.
— Так, эта… Саблями, наверное…
— Саблями? — Недоверие в голосе Воронина просто плескалось через край. — И где же эти сабли?
— Почем я знаю? — Сторож совсем съежился. — Тот, другой, поди их унес.