Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 2)

— Зачем же, мы бережно относимся к авторскому тексту. Не волк, а Волков! Исправили? Дальше: «Куда едешь? — спрашивает волк». Значит, у нас будет: «Куда едешь? — спрашивает Волков». Дальше: «Ищу бабу-ягу, — отвечает Иванушка». Ну, тут мы уже До­говорились, ягу выбрасываем, Иванушку заменяем...

Я только успевал исправлять — толковый был ре­дактор, мне бы и трех образований на такое не хва­тило.

— «Я тоже ее ищу, — говорит волк. — Возьми меня с собой». — «Садись сзади», — отвечает Иванушка». Вот здесь ничего не скажешь, все жизненно, только имена заменить. Дальше: «Видят, летит в небе лебе­душка. ..».

Редактор задумался. Я уже знал, о чем он ду­мает, — о том, что лебеди в городе не летают, поэтому предложил:

— «Видят, летит в небе Лебедева».

— На чем... летит?

— На этом... вертолете.

— Можно же проще: «Видят, стоит Лебедева». А? Я исправил.

— «Куда летишь, лебедушка? — спрашивает Ива­нушка», — прочел дальше редактор.

— «Чего стоишь зря, Лебедева?» — вошел я во вкус.

Редактор улыбнулся и протянул мне мою сказку:

— Вот вы и поняли. Ну, что там получилось?

Я прочел вслух:

— «Баба-яга. Сказка. Жил красавец Вадим. Сел он однажды в «Жигули» и поехал искать бабу. Видит, навстречу ему бежит Волков. «Куда едешь?» — спра­шивает Волков. «Ищу бабу», — отвечает Вадим. «Я тоже ее ищу, — говорит Волков, — возьми меня с собой». — «Садись сзади», — отвечает Вадим. Едут дальше. Видят, стоит Лебедева. «Чего зря стоишь, Ле­бедева? — спрашивает Вадим. — Небось хаты нету?..»

И я пошел дальше, заменяя и вставляя по ходу.

Сказка получилась интересной: Лебедеву они поса­дили в машину, прихватили еще Утицыну и поехали к ней на квартиру, а уж туда-то и пришла баба-яга, костяная нога, — Вадимина жена с протезом.

Эту интересную сказку напечатали. А я на радо­стях так и пошел критиковать редкозубый паркет и блочный микрорайон. Скоро до стройтреста доберусь.

Фома

Каждый божий день выползаем мы с Аленкой на улицу. При любой погоде и любой телепередаче наши фигуры торчат во дворе. Летом мы делаем из песка куличи и ловим на газонах жучков, осенью хлюпаем по лужам и собираем желтые листья, зимой копаем в снегу пещеры и выискиваем на стеклах кра­сивые узоры, весной давим утренний ледок и греемся на солнышке.

К своему стыду, все это я проделываю с не мень­шим интересом, чем пятилетняя Аленка. Только мои глаза закрыты очками, а у нее на каждую букашку так распахиваются, что весь двор застывает в них.

Я уже знаю всех дошкольников и познакомился со всеми мамами. Когда мы выходим на улицу, женщины машут мне рукой. Пока Аленка делает на песке лун­ную поверхность, они сообщают уйму интересных вещей.

Я узнаю, как подтянуть петлю на капроновом чул­ке, чем отмыть кастрюлю из-под варенья и где найти спрятанные мужем от получки деньги. Они рассказы­вают, что Верка приревновала мужа утюгом по голове, но Клавка живет со своим дружно, потому что не разговаривает.

Женщины понимают друг друга с полуслова, по­нимают даже тогда, когда говорят о противопо­ложном.

Иногда к нам подходит чей-нибудь муж. Он воз­вращается с работы.

— Бабы, — хватает меня одна, — вон идет мужик: не пьет, зарплату всю приносит и в домино не стучит!

Я осторожно замечаю, что тоже работаю и не стучу. Женщины смотрят на меня удивленно. Я им примелькался, как собственные дети.

— А вы разве работаете?

— Разумеется, только в разные смены, — робко признаюсь я.

Положительный муж берет у жены ключ и уходит домой отдыхать. Мне по режиму гулять еще час.

Я опять слушаю женщин, пока не подходит Аленка и не начинает нетерпеливо трясти короткими обруб­ками-косичками. Мы возвращаемся домой.

После еды она подтаскивает лохматую пачку книг и голубыми глазами безмятежно заглядывает в мое лицо. И я читаю книжки, которые мы с Аленкой знаем наизусть. И опять жалеем Красную шапочку, нена­видим волка и смеемся над зайчишкой. Сколько бы мы ни читали, кончить я должен обязательно про упрямого Фому.

По воскресеньям мы подходим к иным женщинам. Они ведут тонкие разговоры, и от них пахнет такими же духами. Их приятно слушать, ибо разговор идет о любви.

Одна, у которой греческий нос тянется до самого кончика, а на кончике неожиданно вздувается, спра­шивает меня:

— Вы согласны, что любовь — это апогей?

— Бесспорно, — соглашаюсь я и направляю вни­мание Аленки на существо с кривыми ножками, нечто среднее между кошкой и щенком.

— Нет, любовь — это дикая страсть, — возражает дама, у, которой нос сайкой, но кончик гречески за­острился. У интересных-то людей даже физические недостатки оборачиваются достоинствами.

— Разумеется, — подтверждаю я и опасаюсь, что криволапое существо испортит Аленке эстетический вкус.

— Мой супруг подарил мне две пары капрона,— продолжает первая беседу о любви.

— А знаете, как подтянуть петельки? — спраши­ваю я, вспомнив советы других женщин.

— Что вы! Рваные я сразу выбрасываю.

— А у меня очень щекотливое положение. Гаражу три года, «Волге» шесть лет, а Дездемона пошла в первый класс. Как с мужем разделиться — пред­ставления не имею, — сказала о любви вторая.

Аленка стоит около собачки. Я не вижу ее глаз, но хорошо их представляю. Это что-нибудь удивленно синее и огромное. Покажи ей сейчас красивую нор­мальную собаку, она даже не обратит внимания, а весь день будет ходить за этим гибридом.

— Вот он! — говорит первая.

— Да, это он, — подтверждает вторая.

— Неужели он? — удивляюсь я, ибо в этой хилой собачке нет ничего мужественного.

— О, это идеальный мужчина!

Я озадаченно смотрю на песика.

— Да вон там! — руками показывают женщины.

К нам подходит человек с благостно-довольным лицом. За руки он ведет двух совершенно одинаковых детей.

Мы осторожно знакомимся. Он вкусно рассказы­вает, что в науке трудится пятнадцать лет, с женой в браке — десять, а кандидатскую уже защитил. У меня ощущение, что я скольжу по гладкому льду, где совершенно не за что зацепиться.

Мы говорим о детях. Его девочки занимаются ан­глийским языком, фигурным катанием и музыкой. Гу­ляет он с ними по воскресеньям, а в будни пишет докторскую.

Из кратких вставок женщин я понял, что их мужья тоже пишут диссертации, а дети занимаются англий­ским, фигурным и музыкой.

Аленка все ходит за необычной собачкой. И чего она в ней нашла?

— Скажите, — обращаюсь я к нему, — а вам не хо­чется чего-нибудь такого?

— Какого такого?

— Ну... забраться на крышу и прыгнуть?

— Извините, я знаю свою норму и не напиваюсь.

— А скажем, ударить кого-нибудь?

— Кого?

— Например, дурака.

— Не хочется, — обрубает он и берет девочек за руки.

— Извините, вы никогда не будете ученым, — со­общаю я.

— Это почему?

— Потому что вы знаете свою норму.

Он обиженно уводит девочек в другой угол двора.