Станислав Родионов – Не от мира сего. Криминальный талант. Долгое дело (страница 60)
Он помнил обвиняемую, помнил следственные действия и, казалось, помнил каждый протокол. Он все помнил, кроме тех состояний, когда возвращался домой бледный, с легким поташниванием, когда был не рад, что стал следователем, и когда жена тайно ходила к прокурору района и просила забрать у него дело по обвинению этой самой Калязиной Аделаиды Сергеевны.
Тогда он был одинок, каким всегда бывает человек, которому не на кого переложить свою тяжесть. Но он перекладывал – на дневник, надеясь на молчаливое сочувствие бумаги. И бумага сочувствовала, принимая на свои листы его ночные молчаливые вскрики. Это тогда он записал (помнил до сих пор): «Я не знаю, от чего умру. Но во всех случаях на моей могиле пусть напишут: «Умер от одиночества».». Это тогда он увидел свою работу в каком–то необычном отдалении, как бы со стороны. И возможно, тогда он и сделался следователем, выжженный и выдубленный этим делом. Тогда, тогда…
У человеческой памяти, слава богу, есть хорошая привычка – забывать плохое. А может быть, не у памяти; может быть, у человеческой натуры есть чудесное свойство – хранить в себе радостные дни до смерти, потому что жизнь наша все–таки меряется ими. Да разве были у него тогда радостные дни?
С чего же все пошло?.. Нет, у этого дела он не помнил яркого начала. Не было выезда на место происшествия, и задержания с поличным не было. Оно, как хроническая болезнь, рождалось исподволь, вызревая постепенно и надолго…
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Он нехотя утопил кнопку – большую, прямоугольную, белую, вроде окороченной клавиши пианино. За дверью сразу же забренчала музыка: им показалось, что ксилофонные молоточки выбили мелодию похожую на начало мендельсоновского свадебного марша.
– Говори ты, – быстро сказал он.
– Почему? – шепотом возразила девушка.
– Твоя идея…
Замок щелкнул, тоже мелодично, словно попытался продолжить тему звонка. Дверь бесшумно приоткрылась. На пороге стояла женщина и молча смотрела на них. Это молчание чуть затянулось, потому что никто из пришедших не хотел говорить первым.
– Нам Аделаиду Сергеевну, – наконец произнес он.
Женщина в дверном проеме отступила назад, показывая, что они могут войти. Парень и девушка осторожно протиснулись. Сзади, вроде бы сама, дверь захлопнулась с тем же легким звоном.
В передней был полумрак. Зеленоватый рассеянный свет падал из круглого окошка–ниши, как из иллюминатора, за которым, казалось, лежит толща океана. Хозяйка темнела плотной фигурой, выжидая.
– Мы хотели бы… – начал он и замолчал, подбирая слово.
– Погадать, – досказала его спутница.
– Вытрите ноги, – предложила хозяйка.
Они усердно заскребли подошвами по какому–то липкому мягкому коврику.
– Проходите.
Большая комната ударила в глаза ярким светом. Казалось, что все тут излучало сияние: стены, забранные в рост человека глянцевой тканью; хрустальная люстра, игравшая мелкими гранями, как колотый лед; цветное стекло висячих полок; белый пушистый ковер, отливающий тусклым оловянным блеском…
– Садитесь, – услышали они откуда–то голос хозяйки, которая исчезла, пока гости рассматривали комнату.
Они напряженно опустились в мягкие кресла, расположенные так, чтобы их ноги остались на паркете и только носками касались коврового ворса.
– Хотите погадать? – спросил их низкий грудной голос. И тогда увидели туфли, на которых пряжки играли теми же огоньками, что и люстра. Чулки цвета лучшего южного загара, туго обтягивающие ноги, особенно повыше колен, до первой пуговицы платья–халата. Руки, кремовые, как и чулки, с блестками колец и перстней. И черную тень, которая отрезала ее чуть повыше второй пуговицы, но ниже груди.
Аделаида Сергеевна неясно белела лицом между торцами высоченного шкафа–пенала и еще каким–то сооружением из дерева и стекла. Рядом стоял маленький столик из черного мрамора, который, казалось, и бросал свою черную тень на ее лицо. Кроме телефона, на столике ничего не было.
– Значит, хотите гадать? – повторила хозяйка. – А, наверное, комсомольцы.
– Нам дали ваш адрес… – начал он.
– Я, молодой человек, не гадалка. Я – предсказательница.
– Нам все равно, лишь бы правду, – забеспокоилась девушка.
– Что желаете узнать?
– Аделаида Сергеевна, – стараясь говорить строже, начал он. – Мы хотим пожениться. Валентина уже была замужем, есть ребенок. Вот и решили, чтобы, значит, не портить мою судьбу, ее и ребенка… Любовь–то любовью, а жизнь есть жизнь.
– Ведь в загсе не посоветуешься, – вставила Валентина.
– Хотите выяснить совместимость, – определила хозяйка. – Пятьдесят рублей.
– Дороговато, – удивился он.
– Дороговато? – удивилась и Аделаида Сергеевна. – Узнать свою судьбу за пятьдесят рублей – дороговато? Молодой человек, я вам сообщу банальный факт: бутылка дешевого коньяка стоит десятку.
Видимо, от негодования она ерзнула в своем полумраке, и нижняя пуговица платья–халата расстегнулась, обнажив всю ногу и розовое, уже незагорелое тело над чулком.
Он быстро перевел взгляд на ковер, а когда поднял глаза, то пуговица была застегнута.
– Хорошо, – глухо согласился он, заметно краснея.
– Ну, – произнесла она так, что он это «ну» понял мгновенно, торопливо полез в карман, ощупью насчитал пять десяток и положил их рядом с телефоном.
– Ну, – повторила Аделаида Сергеевна, и сейчас оно значило, что с формальностями покончено.
Гости выжидательно и незаметно напряглись: они уже не знали, что их теперь больше интересует – будущее или способ предсказания.
– Рой! – сказала хозяйка. – Принеси молодому человеку закурить.
Они удивленно повернули головы, но в комнате никого не было; когда же посмотрели на хозяйку, то внизу, чуть не под ногами, послышался странный звук, словно кто–то полз по ковру. Парень и девушка опять дернули головами…
Посреди комнаты стояла громадная белесая овчарка. Она нехотя подошла к полке, встала на задние лапы, взяла зубами маленький подносик и осторожно просеменила к гостям. На круглой лакированной поверхности, разрисованной бутончиками, лежала голубая зажигалка и золотистая пачка импортных сигарет.
– Попробуйте моих, – негромко предложила Аделаида Сергеевна, словно увидела сквозь ткань пиджака пачку «Друга» в его кармане.
Он закурил, с трудом шевеля одубевшими пальцами и потихоньку злясь, что не может справиться с двумя маленькими предметами. И как она узнала, что он курящий?
Стоило вернуть зажигалку на подносик, как собака отнесла его и встала посреди комнаты, посматривая на хозяйку.
– Рой, – укоризненно сказала та, – угости и девушку.
Овчарка вернулась к полке и, осторожно клацнув зубами, сняла корзиночку из деревянных полированных реечек – такую они видели в магазине сувениров. Принесла ее не спеша, прихватив пастью длинную гнутую ручку. Валентина взяла конфету, не спуская глаз с собаки. Овчарка тут же повернулась, водворила корзиночку на место и легла посреди ковра.
– Роюшка, ты же будешь мешать, – заметила Аделаида Сергеевна.
У овчарки дрогнуло острие ушей. Она убрала язык, встала и степенно прошла к секретеру красного дерева, за которым пропала, как замуровалась в стену.
– Начнем. Молодой человек, пройдите в соседнюю комнату и сядьте за стол. Когда мигнет лампочка, снимите трубку.
Он поднялся и неуклюже прошагал за дверь, на которую она показала.
В маленькой комнатушке ничего не было, кроме столика, стула и телефона. Даже окон не было. Пустые стены неопределенного серого цвета освещались тусклой лампочкой без абажура. Застойный воздух отдавал лежалым тряпьем и рассохшейся бумагой. Тишина шуршала обоями. Видимо, это была кладовка идеальная комната для размышлений, потому что глаза и уши тут отключались.
У телефона стояла крохотная пепельница – окурка на три. Он торопливо вдавил туда начатую сигарету, и тут же где–то в углу мигнула синяя лампочка. Он взял трубку.
– Единственное условие, – произнес бесцветный, как у робота, голос, отвечать честно. Первый вопрос: что вы делаете, когда вам не спится? Подумайте.
– Мне всегда спится, – удивился он.
В трубке что–то щелкнуло. Он подержал ее, раза два дунул и неуверенно положил. Возможно, стоило бы сказать, что если в библиотеке попадался детектив, то не спал часов до трех.
Лампа опять мигнула. Он схватил трубку.
– Кого больше любите: детей или собак? Подумайте.
Он помолчал, заколебавшись, – детей никогда не имел, а собак держал не раз. Но было велено говорить правду.
– Собак.
Трубка щелкнула. Он понял, что на аппарат ее можно и не класть, поскольку связь отключалась где–то в другом месте. Зря сказал про собак, цинизм это – любить их больше детей.
Лампа мигнула.
– Да? – спросил он, забывшись.
– Ваш самый любимый цвет? Подумайте.
Он старался думать, но думать было не о чем.