Станислав Родионов – Не от мира сего. Криминальный талант. Долгое дело (страница 125)
Вероятно, Закаблук ухмыльнулся, потому что по губам и щекам пробежал легкий тик и даже вроде бы задел нос. Он потянулся за второй сигаретой. Инспектор пододвинул пачку.
– Спасла так спасла, – неожиданно кончил беседу Закаблук.
Теперь нужна пауза. Петельников не знал, для чего она нужна, – ведь не бревна ворочали. Но передых был необходим, чтобы отделить что–то от чего–то. Инспектор затянулся, покашлял, осмотрел дежурку, пошевелил костяшки домино и поерзал на стуле. Закаблук курил молча, замыкая взгляд на кончике своего носа. Передых кончился.
– Семен Иваныч, давно на комбинате?
– Лет десять. Сперва работал убивцем.
– Кем?
– По–правильному – бойцом. Скот бил. А потом вот бригадиром у загонов…
– От бригадирства–то освободили за падеж?
– А я не шестерка.
– Конечно, – согласился инспектор.
– Стаж заработал, выпиваю по норме… Мой нос их не касаем. Он на сосульку не похож.
– Ни грамма, – искренне подтвердил инспектор, потому что нос больше походил на гибрид огурца с баклажаном.
– После газетного позору начальник придумал такой приказ: «Закаблука уволить вовсе». Профсоюз меня защитил.
– А за что уволить–то?
– Выпиваю, мол, в сене да курю…
Петельников встал, создавая вторую паузу. Он прошелся по дежурке. Графин с водой, свежие газеты, неполитые цветы… На стенах висят правила по технике безопасности и картина неизвестного художника – коровы на лугу. Инспектор постоял разминая ноги ритмичным покачиванием тела. Засада… Кто сказал, что выжидают только в засадах? На допросе тоже выжидают. В засаде ждешь человека, на допросе – признания. Что–то Закаблук знал, поэтому и ухмыльнулся.
– Семен Иваныч, давай откровенно, а?
– Ты мне не сродственник.
– Я тоже скажу откровенно, а?
– Послушать могу…
– Если откровенно, то тебя, Семен Иваныч, нужно гнать с комбината немедля к едрене бабушке.
Закаблук изумленно повел носом. Его глазки, застеленные неведомой дымкой, прозрачно остекленели.
– Это за чего же?
Инспектор стремительно двинул к нему стул, прижавшись плечом к его плечу:
– Сколько ты за десять лет съел государственных бычков?
– Я не волк…
– В виде вареного мяса и в форме копченой колбасы, а?
– После еды к весам не хожу.
– Наверное, стадо сжевал, а? Ешь казенных быков, работаешь десять лет бригадиром… И что?
– А что?
– Приходит посторонняя баба и спасает бычков от падежа. Не позор ли? Думаешь, начальник выхлопотал тебе выговорешник за пьянство? За то, что опозорил комбинат на всю страну.
– Он самолично сказал?
– Да об этом весь комбинат говорит! Что там комбинат… В министерстве колбасной промышленности шушукаются. Мол, Закаблук–то с этой бабой–то не вместе ли сработали…
– На фиг такой график, – разозлился бывший бригадир.
Лицо налилось кровью, но стало не красным, а каким–то сизым, припорошенным белым налетом. Нос вроде бы увеличился, ошалело раздуваясь от воздуха, который Закаблук втягивал бесконечно и не выдыхал, девая его неизвестно куда.
– И что обидно, Семен Иваныч… Помогла бы она бычкам лекарством, уходом, какими–нибудь витаминами. А то ведь взглядом, как деревенская колдунья.
– Ни хрена не взглядом! – окончательно рассвирепел Закаблук. – Глаза не вилы, в бок не колют.
– А чем же? – тоже вроде бы распаляясь, крикнул инспектор.
Теперь Закаблук придвинулся к нему плотней, наступая плечом и узким, прямо–таки бодливым лбом. Нос подъехал к лицу инспектора, как утка подплыла.
– Примечаешь на физиономии отметину?
На его скуле проглядывался уже пожелтевший овал.
– Да, бывший синячок.
– Бык угостил.
– За что?
– Корм ему задавал. Я чуть коньки не отбросил. А у меня в бригаде баб полно. Визжат на весь комбинат.
– Что ж это за быки?
– Привезли такой гурт. Злющие, с кольцами в носу. За ставку–то рисковать жизнью. Понимаешь ход моей обиды?
Инспектор задумчиво вытащил сигаретку, позабыв, что он не курящий. Осталось задать последний вопрос, контрольный, чтобы проверить свою догадку:
– Ну, и не кормили?
– Рисковать–то своими потрохами…
– Что потом?
– Какие подохли, какие отощали. А когда пришла эта, телетюпка, бычков–то других пригнали, небодучих.
Петельников таки закурил, уже не ради беседы – для себя. Вечером идти в бассейн – там выдохнет весь никотин. Неужели разозлился? Неужели из–за бычков?
– Сколько подохло–то?
– Не считал.
– Семен Иваныч, а какой у вас тут самый дешевый продукт?
– Студень из хрящей да хвостов.
– Знаешь, чего я сейчас попрошу у директора?
– Палочку копченой колбасы, – расцвел Закаблук.
– Нет, я попрошу истолочь тебя на студень.
И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Есть люди, вроде Калязиной, у которых запечатана душа. Чем, кем и зачем – не знаю, но этому нет ни смысла, ни оправдания. Допустим, этой душою никто в свое время не занялся. Но ведь на нее ежедневно и ежечастно жизнь льет свою благую влагу. Люди своими хорошими черточками, дети своей непосредственностью, цветы и травы своей красотой, солнце своими лучами…
Поэтому неправда, что ее некому распечатать. Не хотят, – она же запечатана.
Д о б р о в о л ь н а я и с п о в е д ь. Думаю, что эгоизм – это естественная форма существования индивида, поскольку любить ближнего больше себя так же смешно, как отгрызть собственную руку. Гляньте на природу… Желтенькие и нежные цыплятки слабенькими клювиками забивают своих же собратьев насмерть. А ведь у людей кулачищи. А дикие животные? Стройные, поджарые, молодые… Потому что они эгоисты и живут по законам естественного отбора. А мы сморкаемся, увидев больного. Выжимаем слезу при виде убогого. Спасаем жизнь заведомому идиотику. Гуманизм? Нет, вырождение общества и засорение генофонда, что в конечном счете приведет к вымиранию человечества.
С л е д о в а т е л ю Р я б и н и н у. В молодости я плавал. Однажды шли мы южными широтами. Жара была такая, что будто не морем идем, а пустыней едем. Откуда–то на корабле появился странный темный человек. Он ходил промеж матросов и вроде бы кого–то искал. Затем говорит: «Его здесь нет». И куда–то исчез. Мы искали его, но он пропал, как в воду прыгнул…
Позже выяснилось, что в этот день и в этот же час умер отец капитана. Последние мысли умирающего были о сыне, и перед смертью он сказал про сына: «Его здесь нет».