Станислав Родионов – Искатель, 2007 №1 (страница 23)

— Где дышит?

— Вот и я думаю, где. Приоткрыл дверь в Иркину комнату. Там и дышит.

— Да кто?

— Дышит, а никого. Чудеса налицо, хотя пил я только водопроводную воду.

— Так где же дышали? — начал я терять сдержанность.

— Следователь, в гробу дышали!

— И кто?

— Сушеная старушка, — подсказал Леденцов.

— Не угадал, парень.

— Ирка? — попробовал угадать Палладьев.

— Там, ребята, дело двойственное, в смысле, обоюдное: то подышит, то постонет.

И это все записывать? Я составляю протокол допроса или пишу юмористический рассказ? Но пенсионер не пьян, говорит убежденно, и видно, что хочет вызвать доверие. Капитан не удержался от фыркающей усмешки:

— Папаша, там дело не обоюдное, а коллективное — крысы.

— В гробу Ирка трахалась с ухажером-массажером! Неужели я мышиную возню от траханья не отличу?

— Загнул, Самсоныч, — решил майор.

— Я знал, что не поверите. Надо было проявить смекалку. Гроб закрыть крышкой и гвоздем заколотить. Так вы же сами бы хулиганку мне пришили.

Должность обязывала меня воспринимать слова граждан критически, но даже в самых диких заявлениях я оставлял место для доли правды. Вот такой же пенсионер в прошлом месяце заявил, что в квартире его соседа стоит пушка. Посмеялись, но проверили. Стоит: дивизионная пушка образца 1942 года, собранная им из деталей с Карельского перешейка.

Я обратился к здравомыслию:

— Самсоныч, зачем же этим заниматься в гробу, когда рядом диван?

— Э-э, следователь, ты судишь по уму, а у молодежи приколы. По «ящику» показывают. То борьба в жидкой грязи, то с высотки прыгают на резиновой веревке, то без штанов по улицам бегают…

— Все-таки не понимаю.

— Секс-экстрим, — неожиданно объяснил капитан, как самый молодой.

— И думаешь, что я понял?

— Сергей Георгиевич, допустим, компания пьет пиво. Один говорит, что был на Канарах, второй сто тысяч выиграл в казино, третий встречался со Шварценеггером… У четвертого ничего. Он и объяви: а я, ребята, смазливую Ирку в гробу трахал.

— И что?

— Значит, он парень свой, прикольный.

— Так? — спросил я пенсионера, как автора идеи приколов.

— Нет, трахал ее белый, а не негр, — возразил Самсоныч.

Он говорил, тряс головой и поводил плечами, словно мерз. Или вчерашний алкоголь его покидал? Впрочем, на кухне гуляли сквозняки.

Я предложил:

— Самсоныч, оденься.

Он сходил в свою комнату и вернулся в курточке: без подкладки, легкой, от дождя, не то сильно поношенной, не то невероятно выгоревшей — цвета мутного молока. Застегнутый на все пуговицы. Нет, на три…

Я молчал, потому что не доверял своим очкам. Но скованно умолкли и опера. Наше синхронное молчание Самсоныча испугало; он поглядывал на нас, словно мы собрались его бить.

Две пуговицы небольшие и черные, а третья… Крупная, белесая, со вспученным цветком… Их тех, из наших… Она смотрелась как медаль с чужого мундира.

— Самсоныч, откуда эта пуговица? — как можно спокойнее спросил я.

— Нашел.

— Где?

— Да тут на кухне валялась. Ирка, наверное, обронила. А у меня как раз одной нету. Ну, подобрал и на эту куртку пришил.

Мы переглянулись. Эта пуговица добавила нам уверенности. Появилось вещественное доказательство, словам Самсоныча можно верить, в квартире нужен не формальный обыск, а долгое скрупулезное исследование… Время начало сжиматься. Есть работа, которую лучше делать при дневном свете. И я объявил:

— Так, обыск временно прерываем и едем.

— Куда? — заволновался пенсионер.

— На кладбище.

23

Погони, стрельба, наручники, допросы… Зрителю телесериалов не известно, сколько при расследовании возникает, я бы сказал, административно-процессуальных загвоздок. Хотя бы гроб… Я обязан признать его вещественным доказательством и хранить до суда. А где хранить? В прокуратуре камера вещдоков небольшая, помещение метров пятнадцать. Передать гроб на хранение в милицию? Опечатать и оставить в комнате Роголенковой? Но это чревато.

Мы ехали на кладбище двумя машинами. Я с майором Леденцовым, капитан Палладьев с пенсионером Самсоны-чем, который продолжал мерзнуть, поскольку куртку с пуговицей мы у него изъяли, а второй куртки он не имел…

Пустой гроб меня беспокоил. Я не понимал смысла его пребывания в квартире. Версия Самсоныча — Ирэн оставила гроб, чтобы в нем трахаться, — казалась экзотичной до глупости. Не было ли здесь чего-то скрытого от простого взгляда? Например, особая ценность древесины или не спрятаны ли в досках те же пуговицы? Надо отдать гроб экспертам: пусть прощупают, простукают, обнюхают, просветят, разделают на щепки… Был же какой-то смысл хоронить без гроба?

— Боря, может в его досках бриллианты?..

— Думаю, все проще, — рассудительно отозвался майор.

— Ирэн хочет гроб продать.

— Он золотой, что ли?

— Он деревянный, и, например, в Украине за него дадут неплохую сумму.

— Почему именно в Украине?

— Лесов нет, древесина в цене.

— Хоронили бы в пластиковых гробах.

— Сергей, они не разлагаются в земле лет по семьдесят пять, а могила имеет право существовать лет двадцать пять. Потом изволь местечко освободить другому. Как освободишь, если в пластиковом гробу труп лежит?

Майор отвечал с неохотой, поскольку разговор был преждевременен. Есть ли могила, не пьяные ли это бредни Самсоныча, найдет ли он захоронение, да и то ли это кладбище?.. Впрочем, могли подзахоронить к родственникам.

Я полагал, что Самсоныч начнет путаться в местоположении, потом оправдываться и кончит стандартно: был пьян и ничего не помню. Но он резво пошел сперва по широкой аллее, потом по узкой дорожке, затем шагал меж могил, пока мы не оказались на южной стороне кладбища. Он вздохнул и кивком указал на холмик, похоже, наваленный второпях. Правда, в землю был воткнут металлический штырь с дощечкой: «Мария Федоровна Роголенкова».

— Ирка обещала поставить гранитный камень, — объяснил Самсоныч.

— Помнишь, а как хоронили, не помнишь? — зло бросил майор.

— Отключился я, как неживое тело.

— И где же ты был?

— Спал в машине, а когда пришел в сознательность, то могила была готова.

— Ну, а как обратно ехал — помнишь?

— Ни момента. Однако, подозреваю, что меня в пустом гробу домой и вернули.

Оперативники ушли искать администрацию кладбища. Самсоныч задремал в машине. Я сел на вывороченную каменную плиту под березу.