Станислав Родионов – Искатель, 2005 №3 (страница 44)

Иногда, правда, я доходил до крайностей в своих исканиях. Таким было и последнее решение, которое привело меня на борт этого гигантского межсистемного звездолета, совершавшего свои рейсы раз в пятьдесят лет между Землей и одинокой планеткой отдаленной остывающей звезды. Такие полеты я называл «рейсами отчаяния», ибо только им можно объяснить решение человека добровольно провести большую часть жизни в Богом забытой дыре. Я, как вы понимаете, был исключением из этой категории. Просто единственное, что мне еще не приходилось испытывать в полной мере, — это испытание временем. Вернуться на Землю я смогу в лучшем случае лишь через пятьдесят лет. И понимание своей беспомощности приблизить срок возвращения, если бы мне этого захотелось, придавало особую остроту путешествию. Возможно, это было проявлением какого-то скрытого мазохизма, не знаю. Копаться в себе я не собирался. Просто захотелось лететь, вот я и лечу.

Лечу уже второй месяц. Почти все пассажиры ушли спать до окончания полета, а я и еще несколько человек бодрствуем, любуясь грандиозной картиной космоса.

Этого человека я давно приметил. Высокий, чуть сутуловатый, со скорбными складками умного, волевого лица, он в начале полета, как маятник, ходил взад и вперед по салону, не замечая никого и ничего вокруг. Затем уселся в кресло, устремив взгляд своих пепельно-серых глаз в окно, и так сидел уже двое суток.

Иногда лицо его искажала гримаса страдания и боли, а губы беззвучно шевелились. Мне с трудом удалось разобрать одно слово: «Вега». Я проследил направление его взгляда. В бездонной глубине, словно на лотке, покрытом черным бархатом, драгоценными камнями переливались тысячи звезд. Большие и маленькие, белые, голубые и розовые, они мерцали, струились, переливались, горели и тлели, притягивая взгляд и наполняя душу восторженным умиротворением. Среди этой роскоши выделялась и сверкала особым алмазным блеском огромная бело-голубая звезда. Я узнал ее — это была Вега.

Я пробовал читать, но мысли постоянно возвращались к странному пассажиру. Что бросило его в этот рейс? От чего или от кого он бежит? Что связывает его со звездой, имя которой он повторяет с отчаянием обреченного? Чужая душа — потемки. И чем дольше я думал, тем загадочнее он казался. Это меня и притягивало. Наконец я не выдержал и подсел к нему.

— Вегой любуетесь?

Он с трудом оторвался от своих мыслей и медленно перевел взгляд на меня.

— Простите, вы что-то спросили?

— Да нет, это я так. Думаю, лететь далеко, а спать не хочется. Правда, ведь? Так можно всю жизнь проспать. — Я указал на иллюминатор: — Красота! Вот ради чего стоит жить.

— Вы думаете? Вы серьезно думаете, что только ради этого надо жить?

— А почему бы нет. Все остальное суетно, а здесь вечность. Открыть еще одну звезду, еще одну планетную систему. Проникнуть в самые сокровенные тайны космоса. Что может быть заманчивее и прекраснее. Слабый человек и необъятная бездна. Мгновение и бесконечность. Давид и Голиаф. И именно слабый покоряет бездну. Прекрасно! Это ли не торжество разума. Чем же еще заниматься людям? Копаться, как муравьи, в своем заштатном муравейнике? Общаться друг с другом, вроде как они, усиками, и это общение ставить во главу угла. Стоит ли? Мелковато для разума.

— Может быть, в этом общении и есть весь смысл бытия, — тихо ответил он. — Поиск не должен быть самоцелью. А люди и есть миры. Близкие, далекие, простые, сложные, часто не познаваемые, но всегда миры.

Постепенно мы разговорились, но наш разговор касался лишь отвлеченных тем. Выяснить что-либо, относящееся непосредственно к этому человеку, мне не удавалось. Единственно, что я узнал, это его имя — Олсен, по специальности он инженер-строитель и на той планетке, куда мы летим, надеется найти применение своим знаниям.

Исчерпав две-три темы, мы замолчали. Первым нарушил молчание Олсен:

— Я говорил тут о людях-мирах, о загадках человеческой психики. Ответьте мне, что такое любовь?

Вопрос был неожиданный и вроде бы неуместный, и в первый момент я даже слегка растерялся.

— Простите, но что вы имеете в виду, то есть я хотел спросить, какую любовь? К матери, другу, планете Земля, работе? Какую конкретно?

— Любовь между мужчиной и женщиной.

Я усмехнулся. Тема явно не имела ко мне никакого отношения. Не то чтобы я был женоненавистником, ничто человеческое, как говорится, мне не было чуждо. Естественно, были в моей жизни женщины. И на Земле, и на Меркурии, и на Марсе. Но только появлялись они, когда мне это было нужно, и уходили, когда потребность в них исчезала. Ни о какой длительной привязанности не могло быть и речи, тем более о какой-то любви. Да и есть ли она? Возможно, этот термин просто придумали поэты и писатели. Я снисходительно и немного с жалостью посмотрел на своего собеседника, а тот, не получив ответа, продолжал:

— Странно все-таки, человек уже летает на другие солнечные системы, решены проблемы энергетики, долголетия, а вот, что такое любовь… Я вам расскажу одну историю, случившуюся не так давно с моим другом и его невестой. Друга звали… Собственно, какая разница, как его имя. Ее звали Вега. Особой красотой она не отличалась. Самое обычное лицо. Смуглая. Чуть вздернутый носик. Темноволосая. Вот только глаза необыкновенные — огромные, добрые и со своим внутренним, лучистым светом. Но для Олсена она была, конечно, самой прекрасной и желанной на свете. Кроме того, у них было необыкновенное душевное родство. Они могли без слов понимать друг друга. Их желания, увлечения часто настолько совпадали, что это приводило даже в некоторое замешательство. Словом, это о них сказано, что люди созданы друг для друга. И тут произошло непредвиденное.

В институт, где работала Вега, привезли женщину-археолога с тяжелым, доселе неизвестным заболеванием мозга. Вначале полная амнезия — потеря памяти, затем горячка, бред. Говорили, что она вскрыла и в одиночку обследовала одну из запечатанных ритуальными знаками запрета погребальных камер.

Женщина была необыкновенно хороша собой. Ее внешность обладала той удивительной и редкой гармонией, которая возникает лишь при сочетании классических пропорций и духовного обаяния, превращающем красивое в прекрасное. И вот это свое чудесное творение природа решила уничтожить, причем весьма изощренным способом, поразив только мозг и совершенно не тронув ничего другого. Врачи боролись за ее жизнь как могли, но все было тщетно. Женщина умирала. Оставался единственный выход, чтобы выиграть время, — анабиоз. К нему и прибегли. Но на одной из стадий погружения в анабиоз неожиданно наступила смерть. Мозг извлекли для исследования, а поскольку родственников у женщины не было, тело должны были кремировать. Казалось, конец трагической истории, однако у нее было драматическое продолжение. Вега!

Представить невозможно, на что может пойти женщина во имя любви. Я уже говорил вам, что археолог была поразительно красива. И вот Веге пришла мысль одарить своего любимого, то есть стать для него такой, какой мечтала быть всегда, — самой красивой на свете. Вы, наверное, представляете, что было дальше. Да, да, она пошла на это. Такие операции в их институте и раньше успешно делали, но на животных. Конечно, были дебаты, противники операции, но она добилась своего. До сих пор не представляю, как можно на такое решиться. Вы скажете смелость ученого, дерзость экспериментатора? Нет, не в этом дело. Для Веги это был второй план. Отчаянная смелость любящей женщины? Да, фактор риска был немалый. Но я сейчас не об этом, я другого не могу понять.

— Чего же? — удивился я.

— Логики. Житейской логики. Как она могла пойти на эту подмену. Ведь он любил ее, понимаете, любил. Не другую, более красивую, а ее.

— Вы сами сказали, что во имя любви к нему. Все логично. Человеческое «Я» — это его мозг. Перенеси мозг в другое тело, и «Я» перенесется вместе с ним, помести мозг в стеклянную колбу и не дай ему умереть, и «Я» будет жить в этой колбе. В чем трагедия или драма? Вега осталась Вегой, только приняла другой, более совершенный, внешний вид. Мне кажется, что вообще за этим будущее, только в несколько иной форме. Осмысленный выбор своей внешности в зависимости от вкуса, необходимости, даже прихоти, если хотите, должен стать возможным и доступным для человека — венца природы. Но, простите, я отвлек вас. Эта история меня крайне заинтересовала. Так что же было дальше?

— Дальше? Операция прошла блестяще. Мозг Веги подключили к телу женщины-археолога. Затем применили методы ускоренного приживления и восстановления жизненных функций.

— Ну, а потом, что было потом? Они встретились?

— Да, встретились. Он прослышал кое-что про операцию и прибежал в институт. Сотрудники встретили его, как заговорщики, и с таинственными намеками, улыбочками, похлопываниями по плечу провели в пустой холл, попросив подождать. Вы можете представить его состояние в тот момент? Гнетущая неопределенность, эти идиотские улыбки и предчувствие непоправимого. Он ходил из угла в угол холла и ждал, вздрагивая от звуков шагов и шелеста дверей.

Она вошла незаметно. Легкой походкой приблизилась к нему сзади и закрыла ладонями глаза. Он резко, пожалуй, чересчур резко отнял ладони и обернулся. Перед ним стояла и радостно улыбалась незнакомая женщина.