Станислав Родионов – Искатель, 2005 №3 (страница 15)

— Разве?

— Не пора ли сблизиться?

— Как?

— Путем через железную дорогу.

— Не понимаю…

— Мой сейнер встал на ремонт, а я в отпуске. Ну, прикинь!

— В смысле…

— Да, в этом. В понедельник встречай мурманский поезд.

— Как я тебя узнаю? — вырвалось у нее.

— А сердце на что? Подскажет. Стой в зале ожидания под часами и никуда не отходи.

И разговор оборвался. Или сердце оборвалось? До понедельника время есть, но и дел возникло множество. Сперва Инна прилипла к телефону и выяснила, когда прибывает мурманский поезд. А потом пошли нервным косяком вопросы…

Встречают ли мужчин, да еще незнакомых, с букетом цветов? Целуют ли их, незнакомых? Везут ли их с вокзала сразу домой? Угощают кофе или готовят обед? Прилично ли купить бутылку водки? А что надеть? А сходить к парикмахеру?..

14

Удивляюсь своей памяти — плохая. Пока не касается уголовных дел. Ведь помню все крупные преступления, многих обвиняемых, ярких свидетелей и выезды на места происшествий. Сейчас допрашиваю десяток человек по разным делам, по двум сложным: взрыв в клубе и хищение картины. Ни секретаря у меня, ни компьютера — все держу в голове. Да и не стал бы во время допроса тыркаться в компьютер и нарушать контакт с человеком.

Кража полотна Кандинского вызвала шумный интерес — убийства так не будоражили. Информацию дало телевидение и все газеты. Звонили мне постоянно из Центральной прокуратуры, из Союза художников, коллекционеры, из музеев страны, даже из-за границы. Отвечать пока было нечего. Дело не в тайне следствия, а не было ни зацепок, ни намеков. Я уже допросил всех причастных лиц: реставраторов, смотрителей залов, охранников, уборщиков… Администрацию музея, искусствоведов, художников-копиистов…

И никак не распутать с уборщиками, поскольку временных оформляли кое-как. Например, по ведомостям проходит один человек, а работает десять студентов — деньги потом делят на всех.

Я набрал книг и справочников по искусству. Найду ли что-нибудь полезное и когда их прочту? На расследование мне отпущено всего два месяца. И тогда вспомнился художник, специалист, отменный советчик…

Он встретил меня… Точнее, полу-встретил, полуоткрыв дверь и как бы полу-впустив.

— Анатолий Захарович, заняты?

— Нет.

— Не рады моему визиту?

— Визит кого, следователя прокуратуры?

В прошлый же раз я обозначил свою должность. Ну и что? Обывательская неприязнь к органам правопорядка?

— Анатолий Захарович, не любите следователей?

— Когда приходят не по служебным делам.

— А я, думаете, по служебным?

— Картину-то в музее украли…

— Анатолий Захарович, вы несправедливы: я познакомился с вами в музее и заходил еще до хищения картины.

Он что-то промычал, давая мне проход. Я же поймал себя на маленькой лжи, вернее, на недоговоренности. Пришел ведь советоваться именно насчет картины, о чем надо сказать прямо. Но художник, проведя меня в гостиничную комнатенку, не то удивился, не то возмутился:

— СМИ раскудахтались… Картину украли… Да в двадцатом веке похищено и не найдено более ста тысяч художественных раритетов. В США даже издан «Каталог украденных произведений искусства».

— Кандинский все-таки.

— Кандинский? В 1911 году украли самую знаменитую и самую дорогую картину в мире: «Мона Лиза» Леонардо да Винчи. И она два года пролежала у похитителя под кроватью среди обуви.

— Как же его поймали? — сработал во мне следователь.

— Вора схватили, когда он надумал продать картину директору галереи «Уффици». Сергей Георгиевич, что там музеи… Воруют у живых людей: к талантливому белорусскому Александру Исачеву ворвались домой в масках и забрали несколько картин стоимостью более 20 тысяч долларов каждая. Одну, «Благословение хлеба и вина», я видел.

Он разволновался сильнее меня, того, который вел следствие. Художник, натура творческая. Или же корпоративная обида, поскольку задета честь всего цеха. Он не пил и меня не угощал, но воздух был насыщен коньячными парами. Может, запах лака и дерева?

— Анатолий Захарович, каковы у похитителя шансы на продажу картины? Ваше мнение как специалиста.

— Специалиста по кражам? — глухо спросил он откуда-то из-под бороды.

— Художника, знавшего цену полотен…

— Чем дешевле картина, тем меньше шансов на ее возвращение. Легче сбыть. Ценную картину ведь не выставишь.

— А Кандинский?

— Могут найти коллекционера, могут отправить за рубеж, могут держать у себя и взять под нее большой кредит…

Его прямоугольно-розоватая борода невероятно взлохматилась, закрыв рот и, похоже, доставая до комковатого носа. Не то он злился, не то нервничал. Я допустил ошибку, сообщив, где работаю: узнав мою должность, люди частенько замыкались. Не преступники, честные, даже знакомые.

Я огляделся. Запах дерева и лака. Мне чего-то не хватало. Заноза… Подсознательная мысль. Может ли мысль быть подсознательной? Может. Я вдруг понял, что пришел к художнику не за советом об украденной картине.

— Анатолий Захарович, Мона Лиза пришла?

Он скривился, по крайней мере, борода съехала набок. Голос опал, словно художник ушел в другую комнату:

— Нет, не вернулась.

— А вы ее искали?

— Знакомых обзвонил, больницы… Исчезла бесследно.

— Бесследно не исчезают.

— Как не исчезают, если Лиза исчезла?

— Но не бесследно.

— Что имеете в виду?

— Следов через милицию вы же не поискали.

Но я имел в виду другое: женщина ушла из дому безо всякой одежды. Без сумочки. И я не удержался от вопроса прямого:

— Сбежала босиком?

— В сапогах.

— Значит, уходила при вас?

— Без меня, но нет резиновых сапог и дождевика.

— Куда же одна, в сапогах?

Он словно прильнул ко мне — борода щекотнула мою щеку. Комковатый нос раздувался, отчего стал еще комковатее — художник задышал тяжко. Уж не вознамерился ли он меня поднять?

— Сергей Георгиевич, Лизетта погибла.

— В переносном смысле: погибла для вас?

— Ее нет в живых!

— Яснее, пожалуйста.

— Она обожает природу. Если взяла сапоги, то пошла в лес.