Станислав Лем – Солярис. Эдем. Непобедимый (страница 37)
Утро было таким же, как всегда. Я подозрительно приглядывался к ней, но только тогда, когда она не могла этого заметить. После обеда мы сидели рядом против изогнутого окна, за которым парили низкие багровые тучи. Станция плыла среди них, словно корабль. Хари читала какую-то книжку, а я находился в том состоянии созерцания, которое теперь так часто было для меня единственной передышкой. Я заметил, что, наклонив голову определенным образом, могу увидеть в стекле наше отражение, прозрачное, но четкое. Я переменил позу и снял руку с подлокотника. Хари – я видел это в стекле – бросила быстрый взгляд, удостоверилась, что я разглядываю океан, нагнулась над ручкой кресла и коснулась губами того места, до которого я только что дотрагивался. Я продолжал сидеть, неестественно неподвижный, а она склонила голову над книгой.
– Хари, – сказал я тихо, – куда ты выходила сегодня ночью?
– Ночью?
– Да.
– Тебе… что-нибудь приснилось. Я никуда не выходила.
– Может быть, – сказал я. – Может быть, мне это и приснилось…
Вечером, когда мы ложились, я снова заговорил о нашем путешествии, о возвращении на Землю.
– Ах, не хочу об этом слышать, – прервала она. – Не надо, Крис. Ты ведь знаешь…
– Что?
– Нет, ничего.
Когда мы уже легли, она сказала, что ей хочется пить.
– Там на столе стоит стакан сока, дай мне, пожалуйста.
Она выпила полстакана и подала мне. У меня не было желания пить.
– За мое здоровье, – усмехнулась она.
Я выпил сок. Он показался мне немного соленым, но я не обратил на это особого внимания.
– Если ты не хочешь говорить о Земле, то о чем? – спросил я, когда она погасила свет.
– Если бы меня не было, ты бы женился?
– Нет.
– Никогда?
– Никогда.
– Почему?
– Не знаю. Я был один десять лет и не женился. Не будем об этом говорить, дорогая…
У меня шумело в голове, будто я выпил по крайней мере бутылку вина.
– Нет, будем, обязательно будем. А если бы я тебя попросила?
– Чтобы я женился? Чушь, Хари. Мне не нужен никто, кроме тебя.
Она наклонилась надо мной. Я чувствовал ее дыхание на губах, потом она обняла меня так сильно, что охватившая меня неодолимая сонливость на мгновение отступила.
– Скажи это по-другому.
– Я люблю тебя.
Хари уткнулась лицом в мою грудь, и я почувствовал, что она плачет.
– Хари, что с тобой?
– Ничего. Ничего. Ничего, – повторяла она все тише. Я пытался открыть глаза, но они снова закрывались. Не помню, как я заснул.
Меня разбудил красный свет. Голова была свинцовая, а шея неподвижная, словно все позвонки срослись. Я не мог пошевелить шершавым, омерзительным языком. «Может быть, я чем-нибудь отравился», – подумал я, с усилием поднимая голову. Протянул руку в сторону Хари, нащупал холодную простыню и резко сел.
Кровать была пуста, в комнате – никого. Красными дисками повторялись в стеклах отражения солнца. Я прыгнул на пол. Должно быть, я выглядел комично, меня шатало как пьяного. Хватаясь за мебель, добрался до шкафа – в ванной никого не было. В коридоре и лаборатории – тоже.
– Хари! – заорал я, стоя посреди коридора и беспорядочно размахивая руками. – Хари… – прохрипел я еще раз, уже поняв.
Не помню точно, что было дальше. Наверное, я бегал полуголый по всей станции. Припоминаю, что бросился даже в холодильник, а потом на самый последний склад и молотил кулаками в запертую дверь. Может быть, я был там даже несколько раз. Лестницы грохотали, я падал, вскакивал, снова куда-то мчался, пока не очутился у прозрачного щита, за которым был выход наружу: двойная бронированная дверь. Я колотил в него изо всех сил и кричал, требовал, чтобы это оказалось сном. Кто-то уже некоторое время находился рядом со мной, удерживал меня, куда-то тянул. Потом я оказался в маленькой лаборатории, в рубашке, мокрой от ледяной воды, со слипшимися волосами, ноздри и язык мне обжигал спирт, я полулежал, задыхаясь, на чем-то холодном, металлическом, а Снаут в перепачканных штанах возился у шкафчика с лекарствами, что-то доставал, инструменты и стекло ужасно гремели.
Вдруг я увидел его перед собой. Он смотрел мне в глаза, внимательный, сгорбившийся.
– Где она?
– Ее нет.
– Но… но Хари…
– Нет больше Хари, – сказал он медленно, выразительно, приблизив ко мне лицо, как будто нанес мне удар и теперь изучал результат.
– Она вернется… – прошептал я, закрывая глаза. В первый раз я этого на самом деле не боялся. Не боялся ее призрачного возвращения. Я не понимал, как мог его когда-то бояться.
– Выпей это.
Он подал мне стакан с теплой жидкостью. Я посмотрел на стакан и внезапно выплеснул все содержимое ему в лицо. Он отступил, протирая глаза, а когда открыл их, я уже стоял над ним. Он был такой маленький…
– Это ты?
– О чем ты говоришь?
– Не ври, знаешь о чем. Это ты говорил с ней тогда, ночью. И приказал ей дать мне снотворное… Что ты с ней сделал?! Говори!!!
Он что-то искал у себя на груди, потом достал измятый конверт. Я схватил его. Конверт был заклеен. Снаружи никакой надписи. Я рванул бумагу, изнутри выпал сложенный вчетверо листок. Крупные, немного детские буквы, неровные строчки. Я узнал почерк.
«Любимый, я сама попросила его об этом. Он добрый. Ужасно, что пришлось тебя обмануть, но иначе было нельзя. Слушайся его и не делай себе ничего плохого – это для меня. Ты был очень хороший».
Внизу было одно зачеркнутое слово, мне удалось его прочитать: «Хари». Она его написала, потом зачеркнула. Была еще одна буква, не то X, не то К, тоже зачеркнутая. Я уже слишком успокоился, чтобы устраивать истерику, но не мог издать ни одного звука, даже застонать.
– Как? – прошептал я. – Как?
– Потом, Кельвин. Успокойся.
– Я спокоен. Говори. Как?
– Аннигиляция.
– Как же это? Ведь аппарат?! – Меня словно подбросило.
– Аппарат Роше не годился. Сарториус собрал другой, специальный дестабилизатор. Маленький. Он действует только в радиусе нескольких метров.
– Что с ней?..
– Исчезла. Блеск и порыв ветра. Слабый порыв. Ничего больше.
– В небольшом радиусе, говоришь?
– Да. На большой не хватило материалов.
На меня начали падать стены. Я закрыл глаза.
– Боже… она… вернется, вернется ведь…
– Нет.
– Как это нет?
– Нет, Кельвин. Помнишь ту возносившуюся вверх пену? Начиная с этого времени уже не возвращаются.
– Не возвращаются?