Станислав Лем – Млечный путь № 4 2016 (страница 23)

Дни бежали, словно ретивые кони в упряжке Времени, и однажды ночью между ними случилось то, что и должно было случиться, к чему равно стремились их души и тела. В любви Орседика оказалась нежной и кроткой, чего нельзя было предположить по ее задиристому виду, и, хотя не противилась его желаниям, в последнюю минуту оробела, будто птичка, не решающаяся покинуть гнездо. Но мягкая настойчивость Архелая победила ее смущение и помогла расправить крылья.

Между тем год повернул на зиму. Солнце ушло в созвездие Козерога, его лучи проблескивали сквозь облачную завесу тускло, как золото под ладонью скряги. Ночи стали прохладнее и удлинились. Из-за моря дул сердитый Борей, все чаще напоминая о топливе для очагов. Дубы и вязы роняли в траву пожухшие листья. Даже источник, поддавшись всеобщему унынию, не звенел больше прозрачной, чистой трелью, а двигался как-то сонно и вяло. Дриады погрузились в дремоту, свернувшись калачиками в дуплах, а старые силены маялись ломотой в костях и, кряхтя, натягивали овчинные шубы.

Орседика сидела, пригорюнясь, у своего облетевшего дерева, и это подвигло Архелая высказать то, что уже давно зрело в его сердце. Он хочет увезти ее в город и сделать своей женой. К его удивлению, Орседика согласилась не сразу и как будто совсем не обрадовалась, так что царский зодчий почувствовал себя задетым – он несколько иначе воображал эту сцену. Однако потом решил, что ее печалит предстоящая разлука, не только с друзьями – всей привычной жизнью. Не зря ведь даже по свадебному обряду девушке положено плакать, покидая отчий дом. Но Орседика не плакала, а только отвернулась, когда Архелай завалил большим камнем вход в пещеру. Кабан и медведь с беспокойством следили за приготовлениями хозяйки и, словно чуя недоброе, ходили за ней по пятам. Архелаю было совестно читать в их глазах немой укор, точно он кого-то обманул или обидел, однако взять их с собой не мог. Он отошел в дальний конец поляны и оттуда смотрел, как Орседика, опустившись на колени, шепчет что-то, уткнувшись лицом в лохматые шкуры. Потом она поднялась, отряхнула с одежды приставшие листья и молча забралась в седло впереди Архелая.

До самой опушки они не обменялись ни словом, но когда выехали на дорогу, ведущую к городу, девушка тронула зодчего за плечо. Вид у нее был необычно серьезный.

– Послушай, Архелай, я очень тебя люблю и постараюсь научиться жить, как принято у людей. Но на душе у меня тревожно. Ведь я – не человек, а союзы между существами разной природы непрочны, даже детям не под силу их скрепить. Потому что богам не дано понять смертных так же, как смертным – богов. Страсть связывает их лишь на краткий миг, и почти всегда это кончается плохо. Вспомни Ясона и Медею, Париса и Энону, Пелея и Фетиду...

Архелай засмеялся и привлек ее к себе.

– Оставь свои страхи, глупенькая! Их любовь была ненастоящая. А наша одолеет все препятствия, как у Орфея с Эвридикой. Ей даже Стикс не преграда. И я клянусь, что никогда тебя не обижу.

Орседика кивнула.

– Боги – свидетели твоей клятвы. Но если ты не сдержишь слова, или я сама почувствую, что стала тебе чужой, вернусь обратно в лес и больше мы не увидимся.

Архелай тряхнул кудрями: влюбленные самонадеянны и беспечны. Они легко воздвигают сияющие химеры, принимая желаемое за действительное.

– Такого не случится!

Опьяненный близостью нежного молодого тела, он взял ее голову в ладони, прижался губами к мягким губам. И Орседика прильнула к нему, как ручеек, подхваченный океаном; все тревоги и горести были забыты. Конь осторожно ступал под сдвоенной ношей, и встречные путники провожали целующуюся пару завистливыми взглядами. Мальчишки глазели на них, разинув рты, мужчины вздыхали ревниво, и даже седовласые старцы, чья пора давно миновала, прятали в бороды улыбки.

Вопреки опасениям Архелая, Орседика быстро освоилась в новом положении. И его жизнь тоже переменилась – не круто, но в тысяче обыденных мелочей, которых по отдельности даже не заметишь. Дом, прежде довольно безалаберный и запущенный из-за его частых отлучек, преобразился ее стараниями. Теперь повсюду был порядок и уют, оружие и дорогая утварь начищены до блеска, по комнатам не бродили охотничьи собаки и рабы не слонялись больше без дела, а вороватый управитель совестился таскать припасы из кладовой. Гестия, богиня-охранительница домашнего очага, благосклонно взирала на хлопоты маленькой хозяйки, и в уголках ее мраморных губ играла легкая улыбка. Правда, Архелай поначалу не мог привыкнуть, что его самовластию пришел конец, и, кроме андрона, есть еще гинекей – женское царство, недоступное для мужчин. И бывало, в разгаре шумной дружеской пирушки спохватывался и умолкал, как отец у постели захворавшего ребенка, боясь, что их буйное веселье расстроит или смутит Орседику. Царский зодчий боготворил жену, называл ее своей лесной зорькой и пропускал мимо ушей желчные словечки приятелей. Бедняг можно только пожалеть: пусть отводят душу, если вместо Аспасии им достались Ксантиппы. Его любовь была огромна, окрыляла такой могучей силой, точно поднимала над землей, и сердцу делалось тесно в груди, как от страшной высоты, замирало дыхание. Порой, он даже боялся безмерности этого счастья.

В несколько месяцев Орседика расцвела и похорошела. От угловатой, голенастой девчонки не осталось и следа, теперь она могла бы украсить любой симпосий не хуже прославленной Фрины или Таис. И Архелая сжигало чувство брадобрея Мидаса, хотелось, чтобы все видели, каким сокровищем он обладает. Это было ново и странно. Прежде он имел многих женщин, в том числе знаменитых в Пергаме красавиц, любовью которых мог открыто похваляться, но быстро к ним охладевал. А вот собственную жену никому не может показать! Между тем в старину ни Приам, ни царь Алкиной, принимавший у себя Одиссея, не препятствовали своим супругам выходить к гостям. А Перикл так даже позволял наравне с мужчинами участвовать в философских диспутах.

И Орседика живо интересовалась его делами. В тихие семейные вечера Архелай рассказывал ей, как продвигаются работы, лепил из глины маленькие модели статуй, а однажды, поддавшись на уговоры, взял с собой на строительство, переодетую мальчиком.

Вышло очень забавно. Они дурачились, как дети, и целовались, спрятавшись за необтесанной глыбой мрамора. Потом Архелай повел ее осматривать город. С крепостной террасы он казался игрушкой на простертой ладони великана. По склону горы, как соты, лепились бесчисленные дома, тонкими руками расчерчивали синеву колоннады храмов и зеленые палочки кипарисов курились в перспективе дрожащего воздуха. Море вблизи берега было сплошь покрыто пестроцветной рябью парусов. От гавани по извилистой дороге с муравьиным упорством карабкались крохотные обозы, курчавя пыль, брели миниатюрные стада. Объемистое чрево Пергама день и ночь требовало пищи, и его спешили наполнить – тюками и бочками, мешками и амфорами, всем, что родит земля и воды.

Если акрополь был мозгом и сердцем города, средоточием духовной жизни, то рынок – его утробой. Здесь царила невообразимая толчея. Продавцы и покупатели, напрягая глотки, силились перекричать друг друга, торг велся разом на десятке языков и наречий. Между пышнобородых эллинов, облаченных в картинноскладчатые гиматии, сновали бритоголовые египтяне, обдавая змеиным прищуром узких глаз, мелькали по-птичьи яркие одежды азиатов. Варварские князьки, угостившись соком греческой лозы, отрыгивали сыто, горланили разудалые песни и с хвастливым шиком выворачивали мошну, скупая блестящие побрякушки для своих коней и наложниц. Зазывно смеялись жрицы дешевой любви. Звеня оружием, проходили царские воины. Не глядя по сторонам, пробегали рабы и носильщики с поклажей. Гуртовщики, остервенясь, бранили скот. И только рыночные служители в полинялых от солнца, запыленных и перепачканных мукой хитонах с невозмутимым видом взимали местовое и делали пометки на вощаных дощечках.

Чтобы не потеряться в толпе, Орседика крепко держала Архелая за руку, и ее горячие пальчики, подрагивая от возбуждения, царапали ему ноготками ладонь. Раскрасневшись, девушка смотрела на бурлящую вокруг незнакомую жизнь, где все ей было в диковинку, поражало и восхищало, пока Архелай, с серьезным видом, но посмеиваясь в душе, объяснял, откуда прибыл тот или иной товар, почему воск лучше закупать в Гелонии, а золото и меха – добытые в Рифейских горах, и какая выгода Пергаму от мены с другими странами.

Только правда, что всякая бочка меда имеет свою ложку дегтя – так и тут не обошлось без неприятности. Орседика прельстилась засахаренными фруктами и потащила мужа к лотку со сладостями, как вдруг рядом остановились роскошные носилки, из которых высунулся толстый перс с крашеной, завитой бородой. «Ты продаешь мальчишку? – на ломаном греческом спросил он Архелая. – Я дам хорошую цену!» И жирная, унизанная перстнями рука без церемоний ухватила Орседику за подбородок. Девушка вскрикнула и юркнула за спину зодчего. Архелай побагровел. Взгляд у него был такой, что несостоявшийся любитель мальчиков разом утратил охоту и, бормоча под нос не то извинения, не то проклятья, велел рабам нести его прочь, подальше от сумасшедшего грекоса. Но Орседика, напуганная и оскорбленная, едва сдерживала слезы, все удовольствие было испорчено, веселого настроения как не бывало. Чтобы утешить ее, Архелай накупил разных заморских безделушек, целую штуку переливчатой индийской ткани и, наконец, диковинного зверька, каких в Пергаме сроду не видали. Привезенный из Египта, он назывался кошкой и, если верить торговцу, у себя на родине почитался как божество, удостаиваясь после смерти бальзамирования наравне со священными останками царей. Зверек был такой забавный, что Орседика и думать забыла плакать и всю обратную дорогу улыбалась, прижимая к груди мурлычущий пушистый комочек.