Станислав Лем – Млечный путь № 4 2016 (страница 20)
– …пока что очевидно только одно – плантирование подходит далеко не всем. Чей-то генетический материал мы можем плантировать в каких угодно количествах, а чей-то – гибнет на начальной стадии… хотя можно ли говорить в данном случае о гибели… похороны ампутированного пальца… хе-хе… Туссель, я кому сказал – фу!
Точно отраженные в невидимых зеркалах, они мчались к Элиасу с разных сторон – пятерка одинаково черных, сопящих мопсов на разъезжающихся, смешных коротеньких лапках. Красный, зеленый, желтый, синий и белый ошейники. Догнав, они сосредоточенно вцепились в штанины – каждый со своей стороны, и, одинаково хрюкнув, принялись трепать. Туссель первый, второй, третий, четвертый и пятый. Плантировать в каких угодно количествах…
– Собственно, это ответ на ваш вопрос, Элиас – по поводу местонахождения ваших останков. Мы не можем допустить напрасной растраты материала, и эксперимент будет продолжаться, хотя, осмелюсь предположить, вас это в восторг не приведет.
Профессор смеялся – хрипло, отдышливо, словно белый, просочившись сквозь наглухо изолированные контейнеры, проник в его легкие, наполнил их клочковатыми, колкими хлопьями ваты, и Альштейн кашлял, выталкивая вату из легких, и белый клубился над головою его – облачком сияющего нимба.
– А вы не стесняйтесь, коллега, смотрите… нет, не сюда… вот здесь – уже предпоследняя стадия. Не сегодня-завтра он откроет глаза.
Элиас склонился над контейнером, и тотчас же мутновато-грязная, белесая дымка внутри развеялась, разлетелась клочками тумана по дальним углам, и Элиас увидел – свое лицо, точно в зеркале, плотно сжатые веки, ноздри, сужающиеся и расширяющиеся в такт его дыханию. И белый, притаившийся за спиною его, вдруг обрушился на его черепную коробку – снежным, леденящим сугробом, выбивая способность дышать, и, падая в бесконечную яму, Элиас вдруг подумал – а тот, кто проснется, будет ли он помнить его, будет ли у них одна общая память, или…
И белый накрыл его с головой.
Элиас увидел свет. Бледный, как цветок лотоса на воде, свет раскрывался перед глазами его, подрагивал белесыми лепестками лучей, колючий и бархатно-нежный одновременно. Элиас засмеялся, радостный, как ребенок, бегущий за радужно-пестрым мячом по цветущему лугу, и распахнул глаза навстречу ослепительно-белому, и белое было вокруг, теплое, точно утреннее парное молоко, и Элиас тонул в нем, нырял в бездонную глубину, бесконечно задерживая дыхание, и белое звенело в ушах, пело тонко натянутою струной…
Евгений ДОБРУШИН
IN MEMORIAM
Они сидели в маленьком кафе на тель-авивской набережной и насладжались апельсиновым соком. Был жаркий августовский вечер, алый шар солнца медленно тонул в Средиземном море, золотая дорожка от него бежала прямо к ним по легким волнам, упираясь в желтый песок пляжа.
– Хочешь мороженого? – вдруг спросил Моше.
– Да, было бы не плохо. – Рахель улыбнулась своему визави и сделала еще один глоток сока.
– Официант! – крикнул парень вглубь помещения. – Две порции мороженого!
– Какое хотите заказать? – спросил подошедший работник кафе.
– Шоколадное, ванильное и фисташковое, – сказала девушка.
– И мне тоже, – отозвался парень.
Вскоре мороженое принесли.
– Моше, – сказала девушка, принявшись за сладкое, – ты мне ничего никогда не рассказывал о своей семье. Что делают твои родители? Где они живут? Кем работают?
– У меня нет родителей. Я сирота. Я вообще своего детства не помню. Мне сказали, что я попал в тяжелую катастрофу. Родители мои в ней погибли, а я полностью потерял память. Даже говорить учился с нуля.
– Я тоже сирота. Моих родителей убили в теракте, когда мне было десять лет отроду. Арабский террорист…
– Его убили?
– Не знаю. Я маленькая тогда была. Потом меня и брата отдали в приемную семью. Дальше – закончила школу, отслужила в армии, теперь вот учусь в университете.
– Я тоже служил в армии. В боевых частях…
– С твоим-то профилем? Не сочиняй!
– У меня нет инвалидности. Честно! Я не вру.
– Да я верю!.. Хотя, это и странно. Полная амнезия после аварии, и боевые части…
– Морские коммандос. Впрочем, ты все равно мне не поверишь!
– Да верю я тебе, верю! Вон, ты какой здоровяк! Наверное, и боевые искусства знаешь?
– А как же! У меня четвертый дан по карате.
– Молодец! С тобой не пропадешь. А почему ты решил учиться на врача?
– Не знаю. Наверное, потому, что хочу спасать людей. Возвращать их к жизни. Это ведь так здорово – подарить новую жизнь человеку!
– Ты романтик! Я гораздо более земная. Выучусь на программиста, буду работать в какой-нибудь конторе или банке. А может, свой старт-ап открою.
– И что, есть идеи?
– Пока нет. Но, кто знает?
– А у меня уже появилась одна идея…
– Какая?
– Выходи за меня замуж!
– Шутишь?
– Нисколько! Знаешь, я очень люблю тебя…
– Правда?!
– Да. Ты первая, кому я это говорю.
– Я тоже люблю тебя, Моше… Ты классный! Я долго ждала твоего признания…
– Рахели! Ты даже не представляешь, как я счастлив!..
Свадьбу играли по всем правилам: с хупой, раввином, битьем стаканов и белым свадебным платьем, взятым напрокат. Со стороны жениха были друзья по армии и школе, со стороны невесты – приемные родители и старший брат.
Брат Рахели по этому случаю приехал из Европы, где служил при дипмиссии Израиля. Когда он увидел Моше в первый раз, он вдруг резко изменился в лице: губы его побелели, глаза стали злыми, под скулами заходили желваки. Правда, никто, кроме самого жениха, этого не заметил. Моше сразу понял, что чем-то не понравился новому родственнику, но решил, что это просто обычная братская ревность к незнакомому мужчине.
Прошло два месяца.
Рахель была дома одна. Моше еще не вернулся из университета, и она коротала время перед телевизором в их маленькой съемной квартире в старом Яффо. Звонок в дверь оторвал ее от просмотра сериала.
Это был ее старший брат Яков.
– Как я рада, что ты пришел! – сказала она, впуская брата в квартиру.
– У меня плохие вести, сестра! – сказал Яков, входя.
– Что-то с Моше?! – встревожилась она.
– Да, малыш…
– Он жив? Что, был теракт?
– Теракта не было. Он жив. Но… Я должен сообщить тебе очень неприятную новость.
– Какую? Говори скорей, не тяни! – Рахель готова была расплакаться.
– Я навел кое-какие справки по поводу него, – сказал Яков. – У меня есть свои люди в спецслужбах.
– И что?
– Мои опасения подтвердились.
– Какие опасения?
– Когда тот арабский террорист из «калашникова» расстрелял наших родителей, я тоже там был. Ты помнишь, меня ранило в руку.
– Да. Тебе тогда было пятнадцать лет.
– Столько же, сколько и тому арабу.
– И что?
– Мы с Моше одногодки…
– И…