Станислав Лем – Млечный Путь, 21 век, No 2(43), 2023 (страница 27)
Посланник господа говорил, что уважительной причиной следует считать случайный сон от сильной усталости, возможно ли мне прибегнуть к подобному толкованию своего действия, вернее, бездействия? Соглашусь ли я с тем, что мой пропуск был по причине вполне житейской, случающейся у всякого, кто верует в святость молитвы, но по какой-то причине не может ее свершать. От этого он не делается нечистым, тем, кого господь наш встретит во гневе. И милость вседержителя всегда опережает его наказания, и никогда не поздно обратиться к нему за покаяниями и получить высшее прощение, ибо господь никогда не оставляет раскаявшегося.
Я долго молился, неведомо, сколько времени провел, прислонившись разгоряченным лбом к прохладе коврика. Я говорил, не пытаясь оправдаться, я рассказывал, вспоминая прежние свои грехи и раскладывая их по полочкам, я описывал все то, что случилось со мной в долгий переход, и еще раньше, пока не ощутил долгожданное облегчение, и оно уже подсказало мне, что мои моления не стали напрасными. Еще раз возблагодарив всемилостивого, я поднялся с колен, тут только обнаружив, что за дверью находится человек, дожидавшийся терпеливо окончания молитвы. Я подошел к двери, мне было сказано следовать в зал приемов - пришло время встречи с государем.
Возблагодарив вестника, я последовал за ним и вскорости оказался в небольшом помещении, мало походившим на тот роскошный зал, где мой господин принимал гонцов со всего света. Впрочем, в то время я мало замечал происходившее окрест, сбитый с ног случившимся утром, я никак не мог настроиться на встречу с государем. А ведь именно ради этого, нагородив несусветной, подлой лжи, господину моему я самовольно отправился в Мухтафи, где могла благополучно разрешиться судьба самого султана Турана.
Что зала, сам дворец мало напоминал здание, возведенное моим господином в Самарканде. Скромное строение, оно больше походило на летний домик визиря, отошедшего от дел, столь невзыскательным казалось. Мысленно я еще подивился, что самое важное строение Мухтафи терялось посреди других домов, как тут не вспомнить родной Самарканд, город мастеров, где дома известных чеканщиков, кузнецов, не говоря уж о создателях бумаги, выделялись среди прочих простой величественностью и изящностью стиля. В Мухтафи все было иначе. До странности разнообразная архитектура, где самые разные стили мирно уживались друг с другом, а дома, что возведенные совсем недавно, что созданные, как кажется, во времена самого Искандера, мирно соседствуя, создавали неповторимую картину города. И среди этих зданий виделся неким отщепенцем дворец правителя, в дом коего я и проник, прикинувшись совсем не тем человеком, которого он желал бы видеть.
Государь принял меня, восседая на резном деревянном троне, больше похожем на стул старинной работы. Мне была предложена честь, после церемонии положенного приветствия, воссесть на пуф в трех шагах от трона, на изящных, плотных коврах, устилающих всю залу. Странным образом расцветка их напомнила мне пол в мечети моего господина в столице, невольно перед тем, как воссесть на пуф, я коснулся рукой ковров и только после этого обратил взоры на государя.
Некоторое время правитель смотрел на меня, затем начал беседу. Разговор зашел о наших общих интересах - о бумаге, которую в Самарканде делали вот уже несколько веков и качества всегда превосходного. Наши торговцы вывезли в свое время секрет ее приготовления из империи Мин, с той поры город мастеров славится еще и этим своим достославным умением. Неудивительно, что и Мухтафи требовалось немало бумаги, особенно, если вспомнить, сколь великая в городе, затерянном в скалах, библиотека, немудрено, что сюда приезжают многие мудрецы в поисках новых истин, ученые, в стремлении расширить свои познания и поэты, желающие обессмертить свое имя. Ведь Либерия эта почти без происшествий дожила до наших дней с времен Заратустры - согласно легенде, именно в те времена ее и основали, при первых правителях города-государства.
Государь говорил, я кивал охотно, не краснея. Несмотря на усобицу, терзавшую Туран уже два года, мы продолжали продавать бумагу, да и не только ее, чеканные изделия, керамику, посуду, все, что помогло пережить лихолетье, справиться с врагами, восстановить порядок в изнемогающем государстве. Неудивительно, что караваны неизменно отправлялись в путь, пусть сейчас и в сопровождении изрядного количества стражей, сорванных с мест. Но и они понимали, сколь важны для нас торговые пути, именно по ним нам идет все необходимое для преодоления тяжких лет.
Я подтвердил, что из Самарканда после середины февраля выйдет караван, небольшой, в тридцать возов, шесть из которых войдут в Мухтафи со всем, им необходимым, оплата, как всегда, золотом и серебром. Государь поблагодарил меня и неожиданно поднялся, давая понять, что беседа наша окончена. Я вскочил следом, растерянный, не понимающий, что происходит, взволнованный уже самим стремительным окончанием разговора, правитель Мухтафи кивнул мне, разрешая удалиться.
- Государь, прошу вас, всего одна просьба, - дерзновенно осмелился я возразить правителю. Тот изумленно воззрился на меня. - Речь пойдет о необходимости для брата вашего, султана Мухаммада Тарагая...
- Я выслушаю ее позже, - изволил ответствовать государь. - День и час вам сообщат.
И в сопровождении стражей вышел из залы, оставив меня, раскрасневшегося выходкой, терзаться сомнениями в одиночестве.
Еще некоторое время я постоял, бессмысленно глядя на затворившуюся дверь, после чего вышел, доплелся до своих покоев, совершенно не представляя, что делать. Будущее затянулось тучами, я понимал, что мою просьбу сразу не выполнить, попросту невозможно это сделать, но и не ожидал, что ее не станут рассматривать вовсе или перенесут на неопределенный срок. Хотя мог бы и предположить, ведь когда-то отец господина моего послал в Мухтафи своего доверенного советника с подобной моей просьбой, советник прождал встречи с правителем Мухтафи два месяца. Но у меня не было такого количества времени! И как дать понять государю, я не имел ни малейшего представления. Зачем-то спросил об этом Селима, но тот тоже не придумал и малейшего совета. Растерянно я бродил по комнатам, пока не решил пройтись в город, мыслями находясь в терзаемой усобицами отчизне.
Все началось два года назад, когда старший сын моего господина, Абд аль-Латиф, недостойный поминания, затеял распрю со своим отцом. Успешный поход, в котором тот принимал участие, как полноправный полководец, привел нечестивого к наигнуснейшему. Поднять руку на отца. Абд аль-Латиф, жестокий бессмысленно и беспощадный к своим и чужим, воспротивился своему достойнейшему месту возле моего господина. Осыпаемый дарами сызмальства, пусть и отлученный от столицы, но воспитываемый достойным человеком, постепенно он обособился и озлобился. Не знавший ни притеснений, ни лишений, старший сын сговорился с подлыми людьми, объявил о лишении отца права на султанский престол, переложив все на себя, и выступил в поход. Правитель Турана долго пытался урезонить сына, говорить с ним и лично и через переговорщиков, увы, напрасно. В начале месяца войско моего господина потерпело чудовищное поражение от скопищ Абд аль-Латифа. Удивительное дело, сколь странно воспринял государь сие событие. Он улыбнулся чему-то и произнес несколько слов о том, что, может, оно и к лучшему, его сын сейчас образумится и станет более сговорчивым.
Воистину, многие, услышав сии речи, помыслили недоброе о господине, посчитав его мысли затуманенными, а рассудок помрачившимся. Скверные шепотки поползли по дворцу, слуги и верные советники великого султана Турана говорили неприятное, не оглядываясь и не пытаясь донести свои речения до владетеля, ибо знали, сколь недостойны их речи и сомнительны помыслы. Самые близкие пытались отговорить господина от путешествия к сыну. Но лишившись войска, этого надежнейшего свидетельства уверенности в скорых разрешениях в нашу пользу усобицы, они понимали, что Абд аль-Латиф ни перед чем не остановится на подлом своем пути, и ныне стоит ожидать только новых нападений. Тем паче, что предательство не идет одно по дурному пути, но сбирает себе подобных: ничтожнейшие объявили величайшего султана изменником, имамы и судьи подписали подлую бумажку, низвергавшего государя. Они посмели охаять великого просветителя, составителя перечня звезд, великих и малых, поэта и философа, о котором еще и века спустя будут с придыханием говорить люди во многих землях.
Но спустя день, и два, и неделю после страшного поражения мой господин продолжал говорить о примирении, о возможности простить и понять недостойного отпрыска. Я упросил правителя повременить; прибегнув к низкой лжи, я заговорил о визите к великим родам, к тем, кто усмирит одним именем своим Абд аль-Латифа, кто придет на помощь моему господину. Султан внял моей лжи, хоть и не поверил в нее. Разрешил мне отлучиться на месяц, за время которого планировал оставаться подле столицы и ждать вестей из земель дальних и близких, от всех тех мест, где любили и почитали государя, где славили его и радовались всякому дню, прожитому под его мудрым, благочестивым правлением.