Станислав Лем – Млечный Путь № 2 2021 (страница 20)
- Да. А кто это?
- Из милиции вас беспокоят. Павел Даниилович Василькин - ваш сын?
Тонюсенький, высокий звон, где-то под темечком на границе стратосферы.
- Мария Степановна, вы слышите? Ответьте, пожалуйста, Павел Даниилович - ваш сын?
- ...Д-да.
Сын сжал мои ладони сильнее, заглянул в глаза:
- Мам, не замирай так... - вздохнул. - Он ведь ее за волосы тащил, мам! Прямо по улице! Тащил и пинал, урод!
Глаза мои снова увлажнились, вся промерзла до костей.
- Ужасно, мам. Нельзя такое не замечать... Просто нельзя!
И снова этот долгий, вопрошающий взгляд.
Это же я его воспитала, чего теперь ругать? Да и не на него сержусь! А все же попеняла:
- Она ведь даже показаний против того гада не дала! Испугалась. А ты вот... теперь...
Слова застряли в горле.
Он обнял меня порывисто, крепко.
- Мааам, - протянул и виновато, и игриво, в своем коронном стиле, вроде - "Ну опяяять!". И я рассмеялась, вспоминая наши мелкие ссоры и это его: "Мааам!".
И тут до меня дошло:
- А ведь тот подонок, что... - слова дались с трудом, - что... ножом... моего сына... Он тоже здесь? - спросила провожатого.
- Да, - все также нежно и спокойно ответил он, глядя куда-то в атласный потолок.
Я решительно встала с пола. Сын вскочил, конечно, быстрее, поддержал меня.
- Отведите меня к нему! - скомандовала и поковыляла, неловко переваливаясь с ноги на ногу, но сурово, решительно, стиснув зубы и сощурив слезящиеся глаза. Мимо равнодушных, молчаливых статуй. Смешное, полагаю, зрелище.
А в груди вновь проснулась, поднялась и закипела, булькая зелеными тягучими пузырями, застарелая обида, злость, замешанная на бессилии. Убийственный отвар.
Думались самые разные мысли, жестокие, страшные, пугающие, хотя я их старательно приманивала, голубила и тешилась ими.
- Могу я... его убить? - спросила по дороге, снедаемая злостью. Не уверена, что хотела услышать ответ. Важно было задать вопрос.
Слова прозвучали неожиданно холодно и решительно, и все сжалось внутри, обледенело.
- Да, - безмятежно ответил провожатый. Ничто не могло смутить его. - Идемте, покажу чем.
Он вывел меня к двум столам. Они размещались как раз в центре, хотя я видела подобные в начале. От них ряды людей расходились по помещению спиралью, причудливым лабиринтом жизни.
На одном из столов, большом ольховом, лежали несколько красиво упакованных коробочек с подарками, цветы, да еще что-то. Я не запомнила - было не важно. На втором же, громоздились самые разные орудия убийства и пыток: ножи, топоры, капканы, пистолеты всех веков, шила и даже спицы. Черт-те что! Такая нелепица...
Я схватила с края первый попавшийся нож и быстро развернулась. Рукой махнула провожатому, чтоб вел дальше. Тот не отреагировал на мой откровенно хамский, бесстыже-злой жест - просто пошел дальше.
Я не смотрела на людей, мимо которых мы проходили, не следила, куда идем. Предстояла роковая встреча, и я готовилась, собирая в кулак волю и решимость. Внутри мерзко щекотало отвращение.
"Он это заслужил!" - повторяла про себя. - "Проклятый гаденыш убил моего сына!".
А острый нож, зажатый в ладони, придавал мыслям веса, тяжести...
Я хотела подойти и просто ударить подонка острием: слева в живот, ровно под ребро, - как он ударил моего Пашку. И боялась поднять голову, чтобы случайно не встретиться взглядом. Впрочем, не помогло. Я увидела ненавистные светлые локоны, задолго до того, как мы подошли. Реденькие волосенки легко растрепались по лицу, но, под ними на лбу виднелась глубокая морщина, какая-то горестная, нелегкая. У убийцы были серые пронзительные, но не злые глаза. Обычные такие, может немного грустные. И тонкие длинные руки с грубыми рабочими ладонями. Они висели словно плети. Разве такими руками можно убить?
Я посмотрела на свои сморщенные маленькие кулачки, побелевшие костяшки.
- Это ведь не он? - ухватилась за мысль. - Он ведь жив-здоров, попивает чаек с родителями, да баранками закусывает? - спросила нелепо.
- Это он, - уверенно повторил провожатый, а потом добавил, - Его карма, аура, душа... Называйте как хотите.
Я поджала губы, подняла над головой нож.
- У всего в мире есть свои последствия, - закончил мысль провожатый, - и у того, что здесь происходит - тоже. Ваши действия на нем отразятся. По-своему.
Слабо тряслась неверная рука. Я сжала артритные пальцы и решилась почти...
- Отвернитесь! - взвизгнула истерично, на выдохе, и скривилась от внутренней боли, от страха того, что должна была по своему разумению сделать.
- Не могу, - отвратительно спокойно возразил бомж. - Моя задача смотреть. У справедливости должен быть свидетель.
Я опешила.
- Справедливости? Свидетель?!
А в уме пронеслись слова сына: "Нельзя такое не замечать".
Не прав ты сынок, каждый второй слепнет в нужный момент, а потом зовет это справедливостью, возмездием, кармой.
- Так я затем здесь? - взвизгнула. - Чтобы восстановить справедливость?!
Всплеснула руками. Задрожал дряблый подбородок - я знаю, как жалко выгляжу, когда готова заплакать - так много слез за жизнь пролито.
- Справедливость?! - завизжала высоко и хриповато. В горле запершило. - Справедливо - когда б мой сын остался жить! А это разве справедливость?
Я потрясла рукой, обводя зал, вдохнула, открыла рот и захлопнула его снова. Что тут скажешь?!
Мужчина склонил голову на бок - на его лице впервые отпечаталось подлинное чувство. Ему было жаль меня. Жаль. Какая гадость!
И все же он сказал, тихо, печально, но отчетливо и безапелляционно:
- Справедливость - это так субъективно.
Это стало последней каплей. Меня повело, ноги подкосились и, сложившись словно марионетка, с отрезанной ниткой, я рухнула на колени и зарыдала.
- Что ты наделал?! - закричала, поднимая снизу лицо к убийце сына. - Что же ты сделал?! Что вы все натворили!!!
Парень ожил и посмотрел прямо на меня - растеряно, испуганно.
- Ты же убил его! Убил человека! Живого! Моего сына... убил... - прошептала в ужасе, словно только в эту секунду осознала весь смысл произошедшего. - Ты меня убил...
И калейдоскопом перед глазами пролетели все события жизни: веселые, нежные, горькие и радостные, и словно в гадком дегте испачканные серые, стылые, несчастные тридцать последних лет.
- Убил...
Не было сомнений: он знал, кто я, знал, о чем я, - и на лице парня отразилось такое неподдельное искреннее страдание, такое сожаление о содеянном, что я больше не нашлась, что сказать - упала на четвереньки, положила голову на ладони и, раскачиваясь на коленях и локтях, выливала слезами всю злость и обиду, что накопились за тридцать последних лет. Выплакивала похороненную вместе с сыном часть души, наполняла слезами зияющую дыру в груди. Отпускала то, что не в силах была изменить.
Я не знаю, сколько прошло времени, но когда я встала (парнишка поднял меня), то слез больше не было.
- Я тебя прощаю, - сказала я убийце с таким достоинством, какого никогда не ощущала при жизни. - Я прощаю тебя!
А он лишь поджал губы, скривился готовый заплакать и кивнул. Благодарно. Он-то себя не простил.
"Что ж, должно быть, это справедливо", - подумала я тогда, и в секунду зал опустел.
- Полагаю, моя задача выполнена, - счастливо улыбнулся провожатый, и я от этой улыбки разомлела вся. Почувствовала себя такой наполненной, целой, спокойной, даже помолодевшей.
- Спасибо, - сказала с чувством, и мужчина вспыхнул мириадами искр, оставляя после себя легкий запах озона, свежести, словно после грозы.
Я моргнула. Зал вновь наполнился людьми, незнакомыми мне, чужими. А где-то далеко манило, звало к себе место, откуда все началось.