Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 6)
«Кого она любит?»
Я не один. Просыпаюсь и отчетливо чувствую. Понимаю, что это – остаток сна, неожиданность пробуждения. Не часто, но со мной такое бывало: просыпаешься в своей постели, рядом любимая женщина, но я ее не знаю, и окна, сквозь которые ярко светит поднявшееся над соседними домами солнце, – я впервые их вижу. Поразительно. Где я? И сразу узнаю: как это хорошо, Эйлис спит, значит, и я могу поваляться, солнце слепит, значит, вечером я забыл задернуть шторы, пусть слепит, вставать неохота…
Как сейчас. В первое мгновение не узнаю ни экрана с бегущими строками, ни звезд в иллюминаторе… Где я? То есть – мы? Отчетливо ощущаю, что нас здесь двое, и понимаю, что такого быть не может.
«Да ладно, – говорю себе, – ты не можешь меня не узнать, я тебя уже семь минут дожидаюсь».
«Семь минут назад я спал, – говорю себе. – Кто-то здесь был, конечно. Не я».
Панягин – вижу на экране. Говорил с ЦУПом, стандартная передача данных и обмен новостями. Поел. Дальше. Проверка наблюдательного материала. В этом я не очень разбираюсь, хотя основное, конечно, понятно и мне. Все как обычно. В смысле: ничего. Излучение Хокинга: ноль. Излучение диска: ноль. Микролинзирование: ноль. То есть не актуальный ноль, конечно. Измерены верхние пределы. Если Энигма излучает и влияет на движение пролетающих мимо фотонов, то все это так мало, что пока приборами не фиксируется. Подлетим ближе…
«Ничего не изменится, – говорю себе. – Эти верхние пределы ниже расчетных значений для черной дыры массы Энигмы. Если бы там что-то было, приборы уже сейчас должны были фиксировать. Хотя бы на уровне двух сигма».
«Через несколько часов, – говорю себе. – После коррекции орбиты…»
«Коррекцию провели семь часов назад, – напоминаю себе. – Хьюстон пересчитал орбитальные параметры – наши и Энигмы, – Амартия согласился, что коррекцию нужно сместить во времени, все прошло штатно, можешь проверить».
«Сейчас», – говорю себе и просматриваю журнал: верно, коррекция была в семнадцать двадцать три мирового времени, три коротких импульса по две секунды, расход горючего… так… углы… закручивание… Нормально. И должно было быть нормально – Амартия свое дело знает. Значит, мы уже семь часов летим по орбите, которая должна пройти на расстоянии трех километров от Энигмы. Штатно. Я рад. Надо будет написать Амартии, что он молодец.
«Теперь ты понимаешь, – говорю себе, – что приборы или врут, или свойства черных дыр принципиально отличаются от всего, что нам о них было известно? Или…»
«Что или? – говорю себе. – Или мы вляпались?»
«Понял, наконец, – говорю себе. – И хватит делать вид, будто разговариваешь сам с собой».
Так.
«Так, – говорю себе. – Господи, это…»
«Это я, Господи, – говорю себе, и голос звучит насмешливо, как я умею. – И если сократить слово “Господи” в обеих частях уравнения, то останется… Врубился?»
«Алекс?»
«Уфф», – с облегчением произносит голос Панягина в моем сознании. Я отделяю голос, звучащий от голоса мысленного и вхожу, наконец, в реальность. Реальность, где нас двое, хотя я здесь один. Ну, началось.
«Как тебе удалось остаться в сознании, когда я проснулся?» – говорю на этот раз не себе, а Алексу, и сейчас, когда наконец действительно врубился, ощущаю краем сознания не свои воспоминания, очень размыто, не очень понятно: я (Алекс?) сижу на заднем сиденье машины, мимо проносятся (не скажу, что очень быстро) деревья, деревья, поле, кажется, подсолнухи, опять деревья…
«Ты все время об этом вспоминаешь?»
«Стараюсь не вспоминать. Но пробивается все равно… Постарайся не обращать внимания. Я давно не обращаю».
«Обращаешь. Иначе я не почувствовал бы».
«Да, – соглашается Алекс. – Но давай не отвлекаться. Постарайся не разглядывать мои мысли, я же не разглядываю твои».
Может, и так. Откуда мне знать, какие мои ощущения и мысли доступны сейчас моей второй субличности? А что будет, когда проснутся остальные трое?
«Теряем время», – говорю се… говорит Алекс.
«Да, – соглашаюсь я. – Ты не ответил: как тебе удалось остаться, когда я проснулся?»
«Нужно посоветоваться. Ты видел показания. И массив данных чувствуешь лучше меня. Есть вероятность сбоев, ошибок?»
«Нет, – говорю я уверенно и знаю, что говорю. – Вся аппаратура работает штатно».
«Энигма уже должна быть видна. Хокинг, диск, линза. На уровне двух сигма минимум. Ничего нет».
«То есть масса Энигмы значительно меньше расчетной?»
Сразу понимаю, какую сморозил глупость. Единственное, что давно и точно известно об Энигме – это ее масса. Ни при каких обстоятельствах она не может оказаться меньше – ведь мы летим по расчетной орбите и только что провели расчетную коррекцию. С каждым новым измерением – в частности, во время коррекции орбиты – масса Энигмы, единственный надежно известный параметр, становится известна все с большей точностью.
«Понял?» – говорю я… то есть Алекс, и мне кажется, что я слышу в его голосе тревогу, которая на самом деле может быть моей.
«Чушь! – говорю я. Мне кажется, даже кричу, но понимаю, что Алекс воспринимает мою мысль как крик. – Показания аппаратуры…»
«Невозможно, – перебивает мою мысль Алекс. – По трем важнейшим параметрам? Три основных прибора одновременно? Я провел тестирование. Хьюстон подтвердил, что аппаратура работает штатно. Передо мной просыпался Джек, никаких отклонений в работе приборов не увидел, иначе, ты же понимаешь, отметил бы и в Хьюстон сообщил».
«Что ты хочешь сказать?»
Глупый вопрос. Я знаю, что хочет сказать Алекс, потому что он об этом думает. Старается думать так, чтобы было понятно мне. Мне и так понятно.
Энигма – не черная дыра. У нее нет ни одной характеристики – кроме массы – которые, теоретически, должны иметь черные дыры. Если расположить по уровню достоверности теорий: линзирование (не наблюдается), диск (отсутствует), излучение Хокинга (нет, нет и нет).
«Значит, – соображаю я, – переходим к варианту В. Облако темного вещества».
Алекс смущен. Я чувствую его смущение, он будто пытается отгородиться от моего внимания, как человек, заслонивший лицо руками.
«Что-то не то?» – Я начинаю беспокоиться. В принципе, мне все равно, чем в результате окажется Энигма – лишь бы не кораблем инопланетян. Тогда пришлось бы принимать решение по варианту С, его я тоже прорабатывал на тренировках.
(Вспоминаю: чего я только не прорабатывал! Как-то инструктор подбросил задачку – семь секунд до пролета, а Энигма неожиданно исчезает. Пустота. От того, что отсутствует притягивающая масса, просчитанный гравитационный маневр не происходит, орбита «Ники» не меняется, и у меня может не хватить топлива для коррекции при возвращении. И что? На тренировке я должен был принять решение в одиночку, завтра нас будет пятеро, я всех выслушаю, но решение все равно останется за мной. На тренировке я запустил двигатель и перешел на возвратную траекторию, не дожидаясь пролета, это просчитанный вариант, и инструктору нечего возразить, все штатно в нештатной ситуации.)
А корабль инопланетян… Никто всерьез не принимал, что чужой корабль может быть массивнее Нептуна. Кто-то из операторов, придумывавших нештатные ситуации, взял пример из фантастики, даже назвал роман, в котором такое происходило. Не помню, вылетело из головы… То есть, в принципе, помню, но сейчас не в том состоянии, чтобы вспоминать.
«Не годится». – Это Алекс, я уже легко отличаю его мысль от собственной. Я думаю не так, у меня… как бы правильнее выразиться… моя мысль светло-зеленая, а Алекс думает в коричневых тонах.
«Почему? Чистое поле тяжести. Темное облако, почему нет?»
«Аннигиляция. – Коричневая вспышка. – Ни одного зафиксированного события».
Если Энигма – плотное облако темного вещества (прорабатывал я и такое), то «Ника» уже вторые сутки летела бы внутри него. Облака темного вещества – во всяком случае, обнаруженные в скоплениях галактик, – обычные разреженные «конструкции», несколько частиц на кубический сантиметр. Правда, пока никто не смог ответить на вопрос: какие это частицы? Физики склоняются к идее аксионов, тяжелых адронов, практически не взаимодействующих с обычным веществом. Практически – не означает: совсем. Ни один аксион не зарегистрирован в реакциях на коллайдерах, это только теоретические идеи, но в любом случае столько аксионов, сколько содержится в двух массах Нептуна, неизбежно дало бы при спонтанных распадах несколько аннигиляционных вспышек. Я не знаю, как происходят такие процессы, но мне и не нужно.
«Аннигиляция, – перевожу я коричневый фон мысли в светло-зеленый. Мне почему-то кажется, что Алексу так понятнее. – Ты в этом лучше разбираешься. И мы не внутри облака – точно. Иначе…»
Мне не нужно додумывать, Алекс додумывает за меня. Вместо меня. Вместе со мной. Иначе орбита «Ники» уже отклонилась бы от расчетной, и Хьюстон запаниковал бы раньше, чем я здесь понял, что происходит. Гравитационное поле облака отличается от поля точечного тела: черной дыры. «Ника» уже влетела бы в облако, верно.
«И что?»
«А то». – Коричневый фон сгущается, Алекс пытается сдерживать спонтанные эмоции, я понимаю, он хочет, чтобы мысль была концентрированной, а я хочу сказать, чтобы он не старался, мы вдвоем сейчас, и мне неважно, что он чувствует, то есть важно, конечно, но я могу пропустить эмоции через себя, как перекинуть через плечо брошенный в меня мяч. Почему-то приходит в голову это сравнение, и Алекс тут же мяч ловит, он со мной согласен, и дальше диалог происходит без лишних сложностей.