Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 44)
На борту Икара я забираюсь в криогенную установку. Крышка закрывается, и я чувствую укол иглы.
Когда я просыпаюсь, все кажется неправильным. Мое тело, комната, где я нахожусь, озабоченность на лицах врачей, которых я не узнаю. «Вы проспали сорок лет», – говорит один из них. Но для меня прошло несколько мгновений. «Что-то пошло не так. Икар совершил удачный прыжок, но криокамера не разбудила вас. Мне очень жаль». Я смотрю на свои руки. Они маленькие и сморщенные.
На больничной койке я догоняю сорок лет, которые прошли. Кто-то другой первый ступил на другую планету. Кто-то другой привез сувенир с другого мира, чтобы поделиться им с дочкой или сыном. Я спала, я старилась, пока они не озаботились тем, чтобы по просьбе Смитсоновского института найти и привезти Икар. Для них стало шоком, когда оказалось, что я все еще жива.
Я обнимала незнакомку, которая оказалась моей дочкой. Она выросла сиротой. Ее поддерживали только воспоминания об отце, которые, как она вскоре обнаружила, были выдумкой, и память о матери, оказавшейся достаточно глупой, чтобы бросить дочь. Но так или иначе она умудряется до сих пор любить меня.
Я чувствую, как сознание рушится по кускам, словно песочный замок во время прилива. Врачи говорят, что длительное пребывание в криогенной капсуле повредило мозг. За считанные недели мои воспоминания исчезнут. Вселенная, которая изо всех сил пыталась убить мое тело, наконец-то возьмет реванш и уничтожит вместо этого мое сознание.
Скоро, слишком скоро, я начинаю забывать больше, чем вспоминать. Тогда Кейт начинает кормить меня выдумками. Она описывает планeты, которые я никогда не исследовала, сочиняет подробную историю о радостях и чудесах жизни, которой я никогда не жила. Она придумывает новые планеты, новые истории для каждого из камешков в чемоданчике.
Я сижу в кресле у кровати, с дипломатoм на коленях, когда входит Кейт.
– Сегодня – очень «хороший» день, – говорю я вместо «привет».
Она бросает нервный взгляд на камешки, но выражение моего лица ничего не выдает.
Все помнят, что Икар разбился, но все забывают, что он летaл, что он достиг высоты, до которой никто прежде него не добирался. Все забывают, что Дедал тоже летал, и что его крылья работали, и что он благополучно приземлился. Что же, может я и не ступила первой на поверхность другого мира, может не прожила увлекательную жизнь, которую придумала моя дочь, но я все-таки первый человек, долетевший до звезд, и этого более чем достаточно.
– Садись рядом. Я расскажу кое-что о твоем отце.
Моя малышка Кейт, которую сейчас зовут Кейт Тербанов и у которой есть муж и собственные дети, берет стул, и я отдаю ей единственный подарок, который могу предложить: воспоминания о ее отце. И, черт побери, какая разница, правда это или выдумка? Я начинаю сплетать историю о Брюсе, его характере и привычках, нашем романе. Кейт уже не сможет проверить эти вещи, а я стараюсь придумать историю, которая оказалась бы для взрослой Кейт такой же привлекательной, как вымышленные приключения отца-супергероя для нее же, когда она была ребенком.
Я чувствую, как туман снова наползает, медленно оккупируя мой разум. Может быть, сегодня был последний «хороший» день. И мы с Кейт провели его превосходно, строя воспоминания из камешков, дипломатов и надежды.
Рафаил НУДЕЛЬМАН
СТАНИСЛАВ ЛЕМ – В ПИСЬМАХ (часть 3)
Дорогой Пан,
доктор Роттенштайнер, с которым я виделся несколько дней назад на Франкфуртской Книжной Ярмарке, показал мне письмо, которое Вы ему написали, и попросил его перевести, так как он не знает русского языка. Из этого письма я волей-неволей узнал, что Вы обдумываете дальнейший разбор моих сочинений. Наверное, я не должен напоминать, как это меня занимает. Мой американский переводчик, доктор Майкл Кандель{1}, славист (русицист и полонист) намеревается в будущем году написать обо мне книгу, а потому собирает различные материалы, а нужно сказать, что они изрядно рассеяны по всему миру, например, в последнее время мною занялись в Австралии! Я подумал, что доктору Канделю также было бы интересно ознакомиться со статьей, над которой Вы работаете, тем более что он может все читать по-русски (он писал докторскую работу по теории перевода и о переводах Пушкина на польский язык). Поэтому на всякий случай сообщаю Вам его адрес:
Не знаю, заметили ли Вы мою последнюю вещь, рассказ «Маска», который вышел в двух очередных номерах варшавской «Культуры» в сентябре. К сожалению, у меня уже нет экземпляров этой «Культуры», иначе я бы Вам ее сразу послал. Эта новелла представляется мне весьма существенной, потому что в ней еще раз рассматривается мотив из «Солярис» – «сотворенного» существа, которое постепенно доходит до того, что было «сконструировано», и пытается отвоевать себе свободу поступков, вопреки любому «программированию». Сам не имею понятия, почему именно этот лейтмотив так за мной ходит.
Я сейчас собрал разбросанные по журналам из разных лет эссе и издам их в будущем году отдельным томом. Пани Ариадна прислала мне пару недель назад телеграмму с просьбой, чтобы я ей позвонил, так как ей не удалось до меня дозвониться. Но я, к сожалению, вынужден был ей ответить лишь телеграммой, чтобы она написала мне письмо, поскольку моя глухота прогрессирует и я практически не все или вообще ничего уже не слышу по телефону, особенно при плохом качестве связи, а она такая и есть, как правило, на линии Краков – Москва. Но п. Ариадна так и не написала мне письмо. А я опять же, как человек, чудовищно заваленный неисчислимым количеством дел, так до сих пор и не сочинил ей письма. И в результате понятия не имею, что ей было нужно.
Я очень не хотел бы, чтобы прервались наши контакты, для этого и пишу, главным образом. Признаюсь, грешен, я так и не оформил Вам подписку на «Тексты», но это потому, что и себе ее не оформил еще, и все это из-за суеты, отсутствия времени, от работы в «пожарном» режиме, – делаю что-то, когда уже «горит», работать в спокойном темпе попросту не могу себе позволить. Нагрузка растет пропорционально росту популярности. А еще хлопоты с отсутствием по-настоящему компетентных переводчиков. Через несколько дней выходит новое, третье издание «Суммы технологии», которое я тоже хотел бы Вам послать, хотя сам этот том изменениям не подвергся (кроме небольших сокращений), зато я снабдил его обширным новым «футурологическим» введением, в котором, впрочем, весьма беспощадно расправился с так называемой футурологией.
Ну и заканчиваю. Думаю, что доктор Роттенштайнер сам ответит на Ваше письмо, поэтому не буду здесь вмешиваться в Вашу с ним переписку, желаю удовлетворения и успехов в умственной работе и сердечно Вас приветствую.
Ваш
Ст. Л.
Дорогой Пан,
письмо Ваше чрезвычайно интересно. Нет, я вообще не думал о возможности использования «Маски»,
«Тексты». Позволю себе выслать Вам очередной номер. Признаюсь, что я еще не оформил Вам подписку, но это лишь по причине чудовищной нехватки времени и суеты, но я помню об этом и постараюсь исправиться, а в наихудшем случае я буду и дальше посылать Вам «Тексты», тем более, что это не так страшно, все-таки это ежеквартальник{3}, к тому же выходит с ужасным опозданием. Мне нелегко определить свое отношение к Вашему «концептуальному ключу» к Лему, который был бы чем-то вроде универсального классификационного ключа, какой, например, используют в ботанике. Ибо я считаю, что любой достаточно изощренный ключ (а тот, который приготовили Вы, наверняка будет весьма изощренным) МОЖЕТ подходить к замкам-текстам. То, в какой мере он подходит «на самом деле», а в какой – немного «через силу», просто не удастся решить раз и навсегда, универсально для всех книг! (Моих книг.) Во всяком случае, я слышал уже много раз от людей, чье мнение уважаю, что я как бы пишу одну и ту же вещь всю свою жизнь, что повторяю вариации единственной концептуальной темы, – так что существование Ключа к Лему представляется мне действительно и разумным, и возможным. Но является ли ЭТОТ НАИЛУЧШИМ? Ха! Этого я попросту не знаю... Было бы очень хорошо, если бы Вы пожелали поделиться своими концепциями на тему моего творчества с М. Канделем. В его порядочности, то есть конкретно в том, что он останется лояльным в отношении Вашей интеллектуальной собственности как критика и что не присвоит себе ничего из Ваших гипотез, я спокойно могу поручиться.