Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 28)

Тепла? Уже тепло. Даже жарко. Пот выступил на лбу, майка на спине мокрая… и что это значит?

Деревья? Сверху деревья должны выглядеть иначе, а тут… Лежащие деревья, странные образования…

Джек ухватился за поручень, его неумолимо поворачивало вокруг оси, влекло еще и вперед, прижимало к носовому иллюминатору, нужно упереться ногами…

Наступила невесомость, и, ударив по инерции пяткой о стену, Джек отпустил поручень и поплыл по кабине, переворачиваясь и пытаясь ухватиться за что-нибудь, лишь бы остановить движение. Что, черт возьми, произошло, когда его не было? Кто, черт возьми, только что бодрствовал?

Ухватился обеими руками за спинку кресла, пяткой уперся в потолок, перевернулся и мягко опустился, накинул ремень и посмотрел наконец на верхнюю линию указателей. Электрические системы – норма. Гидравлические системы: норма. Давление в кабине и подсобных помещениях: норма. Компьютер и две резервные системы: норма. Норма… Норма… Хорошо. Корабль в порядке.

Кроме…

Группа красных индексов среди множества зеленых. Джек сразу обратил внимание, но сначала прошелся взглядом по прочим показателям, поскольку, если все в порядке, то красные сигналы означали, скорее всего, не реальное отсутствие рабочего тела, а баг в системе регистрации данных. В баках нет рабочего тела? Чепуха. Топливо расходуется во время работы коррекционного двигателя, но никто же не…

Да?

Второй ряд датчиков и указателей. С третьего по пятый. Состояние двигателя коррекции. Зеленый цвет. Двигатель в порядке. Подача топлива… Форсунки… Фиксация угловых смещений направления выброса… Нормально.

Хорошо. Надо разобраться, почему датчик рабочего тела вышел из строя.

И почему он проснулся, упершись лбом в носовой иллюминатор. И почему на него действовала сила, которой в инерционном движении не могло быть. И почему Энигма исчезла из носового иллюминатора: корабль вращался вдоль продольной оси (норма), но ось была направлена не перпендикулярно поверхности планеты, а вдоль, будто «Нику» сориентировали для маневра по изменению скорости орбитального движения. В астродинамике Джек разбирался хуже Амартии, но достаточно, чтобы сделать вывод. Он и сделал – в первую секунду после пробуждения. В ту секунду, когда боковым зрением увидел мигавшие красные точки. Вывод был настолько нелепым, точнее – страшным, еще точнее – окончательно ужасным, что Джек отогнал мысль в дальний угол сознания, наступил на нее, вытер об нее ноги… и наконец принял, как единственно возможное объяснение всему, что ощутил, увидел и осознал.

Кто-то (кто?), вопреки логике, здравому смыслу и прямым инструкциям, включил коррекционный двигатель, обойдя систему блокировки и сориентировав корабль, чтобы импульс затормозил орбитальное движение. Двигатель отработал штатно, полностью использовав оставшееся рабочее тело.

«Именно тогда я проснулся».

Именно тогда. Двигатель работал еще несколько секунд, что Джек ощутил собственным лбом. Высотомер, заново отградуированный Амартией в одно из последних его пробуждений (операция записана в журнале), показывал восемьдесят тысяч километров. Число менялось очень медленно – пока Джек смотрел на указатель, высота уменьшилась на полсотни метров. Практически круговая орбита.

Зачем?

Джек наклонился над экраном с последней дневниковой записью. Луи. Причем отметился он только один раз – проснувшись. О чем он думал? Что делал?

Получается: Луи решил, не посоветовавшись (да и как он мог?), изменить орбиту «Ники», потратив на маневр все оставшееся топливо.

Все. Оставшееся.

Джек давно (увидев боковым зрением красный цвет) понял, что произошло и что теперь будет. Но только сейчас, убедившись в правильности показаний и штатном состоянии всех систем корабля, впустил в сознание простую мысль, ставящую точку. Точку в экспедиции. Точку в жизни.

Джек сидел в кресле, смотрел на проплывавшую в левом иллюминаторе рыжую тарелку и вспоминал свою жизнь. Как он, оставшись дома один всего на полчаса (было ему четыре года, а мама ушла в магазин), разрисовал фломастерами все стены во всех трех комнатах, кроме спальни родителей, запертой на ключ. Рисовал быстро, понимая, что, вернувшись, мама его накажет, но у него не было сил сопротивляться внутреннему импульсу. Он должен был нарисовать. Ракеты, ракеты, ракеты, ракеты-роботы, ракеты-киборги, обычные ракеты вроде «Сатурна». Отделяющиеся части и запускаемые спутники его не интересовали: только ракеты. Вернувшись и перед тем, как отругать сына, миссис Чедвик сначала пересчитала нарисованные ракеты, их оказалось тридцать две в трех комнатах, на кухне и в коридоре.

Джек был готов к наказанию, он его заслужил и прекрасно это понимал. Подошел к матери, стоявшей, опустив руки, перед корявым изображением стартового стола с трехступенчатым тяжелым носителем, уткнулся ей в колени, заплакал – не для того, чтобы уменьшить слезами степень наказания, а для того лишь, чтобы мама поняла: он знает, что наказание неизбежно. Неожиданно для Джека, мама погладила его по голове, наклонилась, поцеловала в щеку и сказала:

– Не будем смывать до прихода папы, согласен? Пусть папа посмотрит. Наверно, ты не все нарисовал правильно, папа покажет, где ты ошибся.

У него сразу высохли слезы. Отец возвращался поздно, он работал на космодроме, где Джек ни разу не был, даже не просился – знал, что нельзя, папа только рассердится на его просьбу и огорчится, что не может ее выполнить. О ракетах, на которых папа летал, Джек думал еще тогда, когда, как ему казалось, не мог думать вообще. Он ждал наказания и был к нему готов, а к словам, что сказала мама, он готов не был и, не зная, как реагировать, сильнее прижался к маминым коленям, уткнулся носом и хотел так стоять до прихода отца.

Странно, но Джек совсем не помнил, что сказал отец. Много раз, став взрослым, пытался вытащить из памяти: открывается дверь, входит папа, видит… Не вспоминалось.

А сейчас вспомнил. Ну как же! Как он мог забыть? Открылась дверь, вошел отец, уставший после тренировок, поцеловал маму, наклонился, дотронулся холодными губами до макушки Джека, снял туфли, надел тапочки… Почему-то сейчас Джек вспомнил мельчайшие детали, вспомнил даже, что, хотя наступил вечер, свет в прихожей не включили и в полумраке отец, наверно, еще не разглядел разрисованных стен.

Потом, конечно, увидел. Долго стоял, рассматривая наивные детские изображения, мама начала говорить, что ничего, мол, все можно закрасить, Джек просто не подумал, не нужно его очень сильно наказывать, хотя, конечно, наказать надо… Отец нетерпеливо отмахнулся, подозвал сына (Джек подошел, прикрывая голову руками – ожидал подзатыльника) и, обняв его за плечи, сказал так тихо, что Джек не расслышал. Тогда. А сейчас, вспомнив, услышал голос отца и слова, им сказанные – будто самому себе, а на самом деле сыну, услышавшему их и понявшему много лет спустя:

«Ты полетишь в космос, Джек, одна из этих ракет унесет тебя туда, где человек может быть счастлив».

Джек подумал, что эти слова, скорее всего, всплыли не из реальной памяти, а из его собственного подсознания. Он их сам себе тогда сказал.

И сейчас ощущал прилив внутренних сил, будто Бог коснулся его своей десницей, будто наступил в его жизни самый важный момент – состояние, которое Амартия назвал бы нирваной, когда познаешь Истину, смысл жизни и всего на свете и понимаешь, что познанным невозможно поделиться, нет таких слов ни на одном человеческом языке. Истинное знание – это ощущение, завершающее жизненный цикл, и сейчас Джек знал, зачем пришел в мир, какую миссию в нем выполнил, и готов был уйти, потому что после выполнения миссии жизнь не имела ни смысла, ни назначения, ни необходимости.

Разве? – подумал он. Мысль уходила, терялась, расплывалась, конденсировалась и испарялась, он больше ничего не видел и слышать перестал тоже, только чувствовал и не мог определить, в каком мире находится, и находится ли в каком-то мире вообще.

Я не хочу, – подумал он. Нет. Эта мысль, подобно каплям кислоты, падала в океан нирваны, разъедала его, создавала воронку, куда падали, не смешиваясь, другие мысли. В отличие от нирваны и познанной Истины, мысли были точечно-определенными, Джек ловил их языком и глотал, во рту они растекались солоноватым раствором. Странно… Он думал, но, как ему казалось, не мозгом, а языком, деснами, губами.

Он говорил с собой. Понял в какой-то момент, что их двое. Джек и Джек. Я и еще Я. Он отделил себя от себя, и реальность вернулась: он сидел в кресле, вцепившись обеими руками в подлокотники, у него болела голова, в ушах звенело, сердце колотилось, а Истина, которую он постиг… не он… нет, он, конечно. Тот он, который лежал на Земле, в другой вселенной, подключенный к аппаратуре искусственной вентиляции легких, тот он, кто в коме, постиг то, что невозможно постичь, изучая жизнь, людей, науку, время, вечность…

Не хочу, – отказался Джек от самого себя и самого себя обретя.

Не хочу, – повторил он мысленно, а потом еще несколько раз вслух. Звуки отразились от стен кабины и вернулись к нему словами отца. На этот раз не придуманными памятью, а теми, что отец действительно произнес, память сохранила в своих секретных архивах, а сейчас открыла.

«Когда-нибудь, Джек, – сказал отец так тихо, что услышать его можно было не ушами, а только детской интуицией, – когда-нибудь, Джек, одна из этих ракет унесет тебя в такую даль, которой нет названия. И весь мир будет ждать твоего возвращения, как ждут второго пришествия Спасителя».